Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

Мой длинный памятный день

22 июня 1941 г. сообщение по радио о начале войны. Вероломные налеты немецких самолетов на западной границе. Город Петрозаводск, мобилизация в ряды Красной Армии. Шли добровольцы, чтобы встать на защиту своего отечества. Все чаще встречались военные колонны в полной боевой готовности. Весь народ был в тревоге. Вид города изменился, все стекла окон были переклеены бумажками, вечером светомаскировка, темно, как будто бы город стал без людей. Меня 20 июля перевели в Прионежскую контору связи с. Ладва. Все чаще и чаще совершались налеты врага в глубь нашей страны. В Ладве был небольшой аэродром и стояла летная часть. Все чаще становились бомбежки. Враг занимал районы нашей советской Карелии. Мирное население и общественные организации эвакуировались на восток. В первую очередь уезжали с детьми. Но вот улетели и самолеты, опустел аэродром.

Осеннее утро 24 сентября 1941 г. В центре Ладвы слышны стрельба, гул самолетов. Это белофинны занимают территорию Ладвы. Народ, узнав об этом, все ушли по лесам. Только одна девушка, Тося Корнюшичева, сидела за коммутатором и честно несла свою трудовую вахту телефонистки. Четыре холодные осенние ночи проспали в лесу под сеном.

За эти дни мы ходили в село посмотреть, что там делается. Нас, полдесятка ребят, мне тогда было 15 лет, пошли в село. Подходим с опаской, немножко трусили, говорили шепотом. Что же нам первое бросилось в глаза? У одной из бань был поставлен миномет, о котором мы узнали позднее. Увидав его, мы начали спорить, кто скажет – пушка, кто – пулемет, кто – дальнобойное, и так точно не решили, что это за машина. За этим минометом сидели 5 финских солдат у разложенного костра. Они чего-то в ведрах варили. Один ощипывал курицу, другой чистил картофель. А трое сидели подальше, курили, что-то разговаривали не по-русски, хохотали и разводили руками. Мы смотрели на их форму, особенно на фуражки, сшитые не по-нашему, и все нам казалось чужим, далеким, неприветливым. На дороге вдоль речки стояло много танков, около них было очень много солдат, они тоже что-то галдели, нам показалось, что все пьяные. В огороде паслись выпряженные кони. Мы ушли в лес и рассказали своим.

На пятый день пришли в лес финские солдаты и стали сгонять всех в деревню, применяя оружие, кто сопротивлялся.

Так началась оккупационная жизнь.

Оккупанты установили свою власть, свои порядки. Они отняли от нас все возможное, запретили петь, танцевать, собираться группами и ходить по улице позже 7-ми час. вечера. За не выполнение угрожая расстрелом. Организаторов всего наказывали, сажали в «Будку», пороли розгами, 25 плетей, и морили по нескольку суток голодом. И все грозились расстрелом, иной меры наказания они не знали. Эти изверги проклятые грабили нашу Карелию, чем могли, они вывозили лес, наши трофеи, машины, хлеб. Они даже дошли до такой наглости, что снимали с живых и мертвых людей ценные вещи, как часы, браслеты и зубы. Грабили квартиры, на глазах хозяев забирали все вещи и отправляли в Финляндию.

Вот белофинны отправляли на работу, не считаясь с возрастом. Мне было 15 лет, нас, молодежь, отправили на лесозаготовки на ст. Ладва – Ветка. Нас заставляли работать по 10–12 часов в сутки на заготовке леса, кормили очень плохо, давали паек – 200 гр. сухих галет, а иногда и этого не было. В душе я ненавидела этих незваных гостей, и мне все хотелось делать им во вред, в ущерб ихним планам.

Да и я-то им пришлась не по нраву. На язык я была остра, меня здесь посчитали финны опасной и Оправили на Свирь, деревня Пидьма. Здесь тоже было много людей, был организован лагерь. Здесь принуждали строить дорогу на Гоморовичи. Непосильный труд, недоедание, неволя, издевательства злодейских фашистов – все это привело нас к упадку сил. Нас заставляли таскать из леса за 200 м от дороги бревна на своих плечах длиной 6 м толщиной 20 см. С плеч текла кровь, с ног тоже кровило, ноги все были исколоты, исцарапаны. От бессилия падали, но лежать или сидеть нельзя, того и гляди, что или изобьют или застрелят палачи. Я очень любила петь, и голос у меня был хороший. А петь на русском языке нам запрещали. Я выучила несколько песен на финском языке. И стала их петь. Пела их не потому, что мне они нравились, а потому, что обстановка требовала того. На работу мы ходим под конвоем, под оружием. Как только мы устаем работать, так я начинаю петь. А финны заслушаются и дают команду на отдых. И вот ради того, чтобы смогли отдохнуть 80 чел. рабочих, я и пела. Люди отдыхали, радовались, да и дорога это время не строилась. Мы старались вредить им и словом и делом. Кто чем мог. Хотя за все получали плетки. Через некоторое время меня перевели в Воронье. Здесь я работала в столовой, варила кофе для своих людей, но это длилось всего 10 дней.

В один прекрасный день финская Лотта притащила мне 12 странных тряпиц и заставила выстирать в чистом тазике, в котором мы мыли посуду. Я выстирала, а она заставляет их кипятить меня в той кастрюле, в которой я варила кофе. Я не могла это сделать, так как из этой кастрюли кушали наши, советские граждане. Так эта негодяйка Лотта нахлестала меня по лицу мокрыми тряпками и выгнала со столовой. Я только подумала: ну и Салтычиха же ты проклятая. На другой день меня перевели в деревню Плотичное, здесь я была всего 7 дней. И перевезли меня в Токари, где я стирала белье, которое привозили с фронта. Через 5 дней меня перевезли в Пай. Тут заставили очистить и вымыть карцеры, в которые согнали наших военнопленных солдат. И тут я не понравилась извергам. А язык у меня все везде свою работу проводил: агитировать финских солдат против ихних порядков. Но все это надо было очень осторожно, за малейшие замечания наказывали, не жалеючи. Бывало, что и мне попадало, но на живом все заживало. Через несколько дней меня как негодяйку отправили в Ладву в комендатуру, а из Ладвы в тот же день увезли в Яньгубу Шелтозерского района, где и постигла меня неудача.

Здесь нас принуждали работать на угольных разработках, пилить лес, дрова. Однажды утром, когда мы пошли на работу, я в лесу нашла пачку призывных листовок на финском и русском языке. Я их взяла и припрятала около себя. Вечером прочитали всем коллективом в выбранный момент. Это были наши родные, русские листовки. Но кто их сюда принес, я и до сих пор не знаю. На другой день я их раздала солдатам финской армии, они были шведы. Один поехал домой в отпуск и взял листовку с собой. В одно утро февраля месяца 1942 г. нас на работу прогнали голодных совсем. Нас было 8 человек девушек, все до 18-летнего возраста. Мы отказались работать и сидели в лесу. Пришел один финн, бригадир, и начал на нас палкой махать и гнать работать. Я не вытерпела и вступила с ним в пререкания. Разговор был такого рода. Он и я.

Он: Работать, сатана, русская девушка.

Я: Не будем работать, нас Маннергейм не кормит.

Он: А кто вас, Сталин кормит?

Я: Да, Сталин!

Он: Ты Сталина любишь?

Я: А ты Маннергейма и Гитлера любишь?

Он: Да, люблю.

Я: Я тоже люблю Сталина, он мой отец, а я его воспитанница.

Он: Сталина нет, повешен Сталин!

Я: Сталин жив и скоро придет к нам и даст нам хлеба, а мы будем работать.

Разговор перешел чуть не в драку, но он струсил, потому что нас было восемь, а он один в лесу и без оружия. Мы бросили совсем работу. Я построила девушек парами и повела в барак, где жили. Сама пошла впереди и запела песню о Сталине, девушки подхватили. Вечером меня забрали, под конвоем посадили в машину и увезли в с. Ладва. Здесь дали, как положено, 25 и под арест. Посадили меня в одиночную темную будку, в которой я просидела 15 дней, думала, что ослепну, но потом