Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

перевели с одним окошечком. За все время приходила ко мне к окошку один раз моя подружка Юля Чеснокова, но ее сразу же погнал прочь солдат с автоматом в руках. Я подумала, вот попала, птичка бесстрашная, но надеялась, что это ненадолго, освободит Советская Армия, и ждала ежедневно и ежечасно. Только бы все перенести и остаться живой. Через день меня под конвоем водили на следствие, где сначала спрашивали о партизанах, о коммунистах, о том, где взяла листовки, кто их дал мне. Каким путем они попали ко мне и зачем я их распространяла и т. д., в таком духе. У меня был один ответ: не знаю, не видела, не слышала. После допроса начиналась профилактика – избивали до потери сознания. Когда били до 7 плеток, я считала, а больше уже не могла и теряла сознание. Было и так, мне перед следствием за 2 дня не давали ни грамма есть. Потом допрашивают при накрытых столах. Но я и голодна была, но набирала такого терпения и силы воли и давала такой вид, как будто только что хорошо поела, и этим бандиты восхищались и называли меня каменной статуей. Следователь был по фамилии Карэиз Лаппалайнен. 2 месяца изверги издевались надо мной, я думала, или заколотят меня или заморят в голод. Меня уже заедали вши, и такой кошмар запомнился мне на всю жизнь. За 2 месяца я ни разу не умывалась. Запомнился мне тот день, привели меня на следствие, и в руках палачей я увидела свой альбом с фотографиями, я подумала: гады, наверное, у меня, где я жила все перешарили, перерыли, как свиньи.

Там были фотографии моих родителей, подруг, товарищей и особенно много было фото из моей детдомовской жизни. Перед каждой головой на фото финны наставили крестов. И я сказала следователю, зачем хороните живых людей, наставили крестов. А он ответил: «Так будут мертвыми». Мне стало жалко альбом, но отобрать его не было возможности. На этот раз они меня не били, а сказали, что завтра будет тебе суд, будут судить финский военный суд.

И вот меня ведут на суд два солдата с автоматами, как большого преступника, мне показалось дико, что 16-лет. девчонку и ведут таких два лба, да еще и с автоматами, и как-то отвратительно стало. Судили в школе, в которой я раньше училась. И мне вспомнились школьные годы, как было все хорошо и весело. А теперь эти гадины меня судят за то, что я русская и люблю свою отчизну. Когда я вошла в суд, то были поставлены столы, за ними сидели четыре военных и один церковник, наверное, был поп, в сторонке стоял переводчик. А у дверей стоял, опустив голову, мой односельчанин Задворный Ал. Ив., его тоже судили финны за то, что он купил сапоги у финских солдат.

Когда меня на суде спросили: «Комсомолка ли» – то я ответила, что нет, не комсомолка, но буду комсомолкой, когда подрасту. Меня осудили и вынесли решение и зачитали приговор суда. «За мелкий шпионаж и неподчинение военно-финских властей, финский военный суд приговорил Еськину Кл. Ив. с оговоркой за ее несовершеннолетие к 2-м годам и 1 месяцу тюремной каторги и 5 годам лишения прав. И последовал вопрос: «Понятно ли вам, гр. Еськина?» Я ответила, что все ясно и понятно. «Что вы нам скажете в последнем слове?» – «Я думаю и в дальнейшем говорить, если останусь жива, у меня не последнее слово. Но неужели вы так долго хотите топтать нашу советскую землю своими погаными сапогами?» И сразу подумала: ну все, сейчас застрелят. Но нет, не застрелили. Но памяти и за поганые сапоги и за советскую землю, за землю-то было не больно, но за поганые сапоги не могла терпеть. Потом посадили в легковую машину и увезли в г. Петрозаводск в тюрьму, которая полна была нашими патриотами, самолучшими советскими гражданами. Ну, наконец всю-то я вселенную проехала, а тут будет моя каторга, но нет. Через 5 дней меня увезли в каторжную тюрьму особого режима в деревню Киндасово Прядинского р-на. Куда сажали оккупанты особо опасных преступников, где я находилась по 24 июня 1944 г.

Вот мне хочется немножко рассказать о этой каторге. Режим там действительно был особый. Находилось в этой тюрьме около 300 человек. Мужчины и женщины разного возраста, от 16 до 60 лет. Условия жизни были нечеловеческие, размещены были по 10, 12 и 5 человек на 10 кв. м, спали на двухэтажных полках. Матрасы были – солома переплетена электропроводами, под голову ничего, и сверху тоже. Я жила вместе с девушками-комсомолками: Шура Антипина, Яна Киселева. Физа, Женя, была с нами и тетя Физа, фамилий их сейчас не помню. Была Валя, у которой родилась там девочка, фамилии тоже не помню, но если та девочка жива, то ей сейчас уже 18 лет. Были там и Катя Бабич, хорошо помню Егорову и Артемьеву, Ехричеву, Шелгачеву и мн. др., из мужчин, хорошо помню, был здоровый, лет 30, по национальности карел Ивари, молодых ребят-комсомольцев Гагарина и Фокина, которые совершили побег. Особенно запомнился Фокин, он после побега сидел в одиночной камере, его избивали сильно. Да, еще помню девушку Клаву Колмачеву, Сышева, который всех больше поймал мышей и съел, потому что голод заставлял все есть, окромя что не переваривается желудком. Кормили нас очень плохо: варили гнилую неочищенную картофель с гнилой колбасой, которая кишела червями. Другой раз и не поймешь, что сварено, то ли картошка в мундирах или черви с падалью, но мы все равно ели, так как и этого давали в норму, не досыта. Мы все сильно отощали и не в силах были некоторые носить свое собственное тело. Вместо хлеба давали галеты, в которых замечено 30 % бумаги, давали по 200 грамм, и то не всегда. Иногда варили конину, которой мы были рады, и баланду мучную хоть в рот лей. Работали по 10–12 ч в сутки. Ходили и работали всегда под конвоем, а спали еще и под замком. Работать заставляли: хоть можешь, хоть нет. Давали большие нормы, если не выполнишь, то лишали пайка, этой гнилой с червями жижи. Но мы между делились последней крошкой, не оставляли обиженных извергами. За малейший проступок избивали людей до потери сознания палками, плетями, прикладами. Палачами были сам нач. тюрьмы Тойвонен, его помощники Сихвонен Юсси и Ковала, были там и ихние женщины, распоряжались над нами, Анни и Мирья. Был там такой зверь, Хайконен Ковала, издевательски относился к нашим людям, избивал и натравливал свою собаку, а когда собака рвала человека и с него бежала кровь, то Ковала был доволен и хохотал. Тойванен и Хайконен, эти всегда ездили верхом на лошадях в седле и избивали людей плетьми, не слезая c лошади. Мы хотя и каторжники были, но старались им вредить, чем возможно было. Весной, я помню, мы сеяли морковь. Так старались сыпать семена, сколько могли, а не сколько положено, и скорей зарывали, чтоб нас не заметили. А когда пололи, то рвали все подряд, траву и овощи. Когда убирали картошку, так мы радовались, потому что ели там на поле сырую и этим самым утоляли голод и поддерживали себя. Но однажды приехал начальник и увидел, что один заключенный ест картофель. Так он, не слезая с седла, испорол плетью всех подряд. Копали мы ее только верхнюю, большую половину старались затоптать в землю, чтоб хоть нам осталась, не отправленная в Финляндию. Однажды приехал на поле Хайконен и увидел наверху земли картошину с пуговку, так закричал: «Я такой картошкой вас тысячу человек накормлю».

Но вот я истощала и не могла ходить, ихний врач не признавал никаких больных, гнал нас на работу. Я лежу, не могу подниматься, это от голода, я болезни не чувствовала, а истощала. Это было вначале, не то в феврале или в марте месяце 1944 г. На мое счастье, тогда из Финляндии была приехавшая какая-то комиссия по проверке тюрьмы. Я лежала. Ко мне подошла женщина и спросила: «Сколько тебе лет?» Я ответила: 17. «Что болит?..» Я ответила, что совершенно здорова, но нет сил держать свое тело, но там уже были,