История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

понимал, как это могло произойти, хотя дело было ещё до Шестидневной войны 1967 года. Помню, как А.Б.Буше рассказывал, что во время гастролей советского Цирка в Египте его попросили объявлять фамилию гимнастов /или жонглёров?/ Наумовых – Наимовыми! Так звучало приятнее для египетской публики. То есть арабское имя «Наим», хотя и было аналогом «Наума» /в оригинале – «Нохум»/, как и множество других древних имён, всё же требовало корректировки. В этой связи я не понимал, как хозяева могли согласиться на моё выступление в качестве солиста и объявить вслух совершенно неприемлемое – «Артур Штильман». После исполнения нашей программы посол Египта Махмуд Горбаль подошёл к нам с Тэрианом и сказал на вполне хорошем русском языке: «Артур Штильман! Мне очень нравится ваше исполнение Концерта Баха! Спасибо!» Поговорив ещё немного, он пожал нам руки и покинул небольшой приём с кофе, так как алкоголя там, естественно не было. Наши оркестранты быстро разобрали все египетские сигареты, а когда хозяева принесли ещё, то и они были тотчас разобраны. Меня просили курильщики взять для них хотя бы несколько пачек, хотя я никогда не курил. Это примечательный концерт в посольстве Египта оставил до сих пор много вопросов без ответов. Парни, изображавшие публику, с виду были совершенными головорезами. С ними была лишь одна молодая женщина – похожая на стандартный кинообраз шпионки-террористки. Мы не знали, кто она была, но аплодировали все, не жалея своих ладоней. Конечно, всё это было «запланированным мероприятием»)

Выступали мы в тот сезон 1961-62 года на многих эстрадах Москвы, по Московскому Телевидению, на радио, записывали даже пластинки. Это был бум, вызванный необычайным мировым успехом Камерного оркестра Московской Филармонии под руководством Рудольфа Баршая. Интерес к камерной музыке, как среди слушателей, так и среди руководства Дома звукозаписи и концертных организаций был очень большим именно благодаря невероятно успешной работе «Баршаевского оркестра».

Камерный оркестр Московской Консерватории собирал, так сказать остатки урожая, выращённого Рудольфом Баршаем на благо развития исполнительской культуры всего Советского Союза. Очень скоро быстро стали возникать камерные оркестры в Армении (руководителем которого стал бывший «баршаевец» Заре Саакянц), в Литве, Латвии, Белоруссии, Азербайджане, Ленинграде и многих других городах и республиках. Прекрасный скрипач Игорь Попков, также «баршаевец», создал в Ярославле небольшой ансамбль для исполнения музыки эпохи Барокко (он и называется «Барокко») существующий до нашего времени. Выдающийся московский флейтист Наум Зайдель, также сотрудничавший с Баршаем, организовал свой камерный ансамбль, состоявший в основном из его коллег по Большому Симфоническому оркестру Всесоюзного радио – БСО – также выступал с большим успехом, как с самостоятельными программами, так и в содружестве с выдающимся музыкантом Андреем Волконским.

Отличный музыкант и виолончелист Юлий Туровский (ученик проф. Г.С.Козолуповой), много лет работавший в оркестре Баршая, создал в Монреале в 1983 году свой камерный оркестр, очень успешно работающий уже 28 лет. С ним он выступает как дирижёр и солист-виолончелист.

Конечно, все эти ансамбли и камерные оркестры возникали в разное время, и эту идею Михаил Никитич Тэриан осуществил на практике лишь спустя пять лет после основания оркестра Баршая. Весной 1962 года нашему Камерному оркестру невероятно повезло – мы приняли участие во встрече студентов Консерватории с приехавшим второй раз в Москву Иегуди Менухиным. Здесь уже говорилось о его первом визите в 1945-м году и о довольно флегматичной реакции московской публики на его выступления.

Музыкальная Москва 1962 года была совершенно иной. Теперь на концерты Камерного оркестра Рудольфа Баршая невозможно было попасть. Баршай стал близким другом Менухина, который с удовольствием выступал с его камерным оркестром в США, Англии, Франции, Швейцарии и других странах. С этим оркестром он дал незабываемый дневной концерт в Большом Зале Консерватории. Были исполнены: Концерт Баха для скрипки и гобоя (с гобоистом Непало), Концерт № 5 для скрипки с оркестром Моцарта, Концерт Баха для скрипки ми-мажор, и на «бис» – 2-ю часть Концертной Симфонии для скрипки и альта Моцарта, сыгранную Менухиным с самим Баршаем. Уже упоминавшийся здесь участник оркестра Баршая, скрипач Игорь Попков, сыгравший много концертов с Менухиным, так сказал о своих впечатлениях: «Как только Иегуди прикасается к скрипке, он сразу же оказывается во власти каких-то других, неземных сил…» Эти слова очень точно передают менухинскую ауру, несущую нам послание из иных, заоблачных сфер.

Программа встречи со студентами носила характер импровизации. Наш Камерный оркестр исполнил для Менухина Кончерто-гроссо Генделя. Затем на эстраду поднялся Менухин, вынул из футляра скрипку – свой Страдивари «Иоахим» (по имени знаменитого скрипача XIX века, игравшего на ней много лет) и сыграл Концерт Баха для скрипки и камерного оркестра ля-минор. Медленная часть этого сочинения была исполнена Менухиным столь возвышенно, что, находясь рядом с ним на эстраде ощущалось рождение музыкального чуда… Все мы чувствовали потрясение от невыразимо прекрасной по своей глубине и необъятному величию музыки Баха.

На бис Менухин сыграл Сонату для скрипки соло Белы Бартока, написанную по его заказу и ему же посвящённую и часто им исполняемую. В этом монументальном произведении скрипка Менухина звучала, словно целый оркестр – как по мощи, так и по колориту различных полифонических голосов.

Сразу после выступления Менухина окружили студенты, профессора. Все просили подписать ноты, книги, что-то ему дарили… Потом Д.М.Цыганов представил меня Менухину и сказал, что я был первым исполнителем в Москве Концерта для скрипки Бартока. Менухин спросил меня, собираюсь ли я приехать в Брюссель на Конкурс Королевы Елизаветы? «Было бы очень интересно, если бы вы сыграли там Бартока в финале», – добавил он. Я замялся и ответил, что это не от меня зависит. Он, как мне показалось, мгновенно понял о чём идёт речь, и сказал: «Ну, ничего! Куда-нибудь вы всё-таки поедете!». Я был поражён его реакцией и «знанием предмета» (не мог же я ему объяснить, что вот уже несколько лет меня и некоторых моих соучеников не выпускают на международные конкурсы. Профессор Цыганов сделал вид, что ничего не слышал… А Менухин оказался прав – на следующий год «куда-нибудь» я всё-таки поехал – в Будапешт).

Я поблагодарил Менухина за встречу со студентами и подаренное им незабываемое выступление. Интересно, что специальный фотограф снимал всю эту встречу. Снял он и нас троих. Позднее я спросил его, где же та фотография? Он ответил, что все фотографии получились, кроме той одной – «По техническим причинам», – пояснил он. А может быть, кто-то заинтересовался этими фотографиями, поскольку беседа велась без свидетелей и без переводчиков – Менухин ведь достаточно хорошо говорил и понимал по-русски.

* * *

После приезда в Нью-Йорк в