История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад

и мудрости, является философом, другом истины. В этом состоит отличие Сократа от софистов, в чьей риторике знание воспринимается лишь как средство, а не самоцель. По этой причине софисты не относятся к «философам». Итак, трактовка эроса претерпевает изменения: вместо юноши (объекта сексуального влечения) появляется мудрец, воплощенный в образе Сократа (филос), который благодаря своей совершенной и мудрой душе способен увидеть прекрасное на невидимом небосводе своего внутреннего мира. Поэтому молодые юноши стараются приобщиться к мудрости Сократа. Вместо привлекательного человеческого тела целью эроса становится красота души, то есть душа мудрая и разумная. Благодаря осознанию прекрасного внутри самой себя душа стремится к возвышенному, отвергая все ограничения, которые порождаются страстью и телесными наслаждениями. В «Пире» обо всех этих изменениях и уровнях познания Сократу рассказывает вовсе не влюбленный мужчина, а женщина, Диотима:

Вот каким путем нужно идти в любви — самому или под чьим-либо руководством: начав с отдельных проявлений прекрасного, надо все время, словно бы по ступенькам, подниматься ради этой высшей красоты — от одного прекрасного тела к двум, от двух — ко всем, а затем от прекрасных тел к прекрасным делам, а от прекрасных дел к прекрасным учениям, пока не поднимешься от этих учений к тому, которое и есть учение о высшей красоте, и не познаешь наконец, что же есть красота.[9]

Именно так еще в Античности психе одерживает победу над эросом. По словам Диотимы, эрос, воплощенный в любви к правде, наполняет душу, так что прекрасное молодое тело теряет свою привлекательность:

И в созерцании высшей красоты, дорогой Сократ, — продолжала мантинеянка, — только и может жить человек, его увидевший. Если ты увидишь ее, ты не сравнишь ее ни со златотканой одеждой, ни с красивыми мальчиками и юношами, при виде которых ты теперь приходишь в восторг.

Согласно Сократу, тот, кто увидел в себе доброту, красоту и истину, сам становится прекрасным, «и если кто-либо из людей бывает бессмертен, то именно он». Такая взаимосвязь между любовью и духовностью, истиной и вечной жизнью способствовала тому, что в свое время платонизм был использован христианством для укрепления собственных позиций и обесценивания чувственной плотской любви. Помимо этого христианство переняло понятие об идеальном как критерии реальных отношений, мотивов человеческих поступков и поведения.

Будучи узаконенной, однополая любовь между мужчинами подверглась переоценке — сначала в связи с появлением понятия дружбы, а позже в платонизме — и может теперь считаться идейно-исторической причиной того, что современная европейская культура признает любовь только как выражение чего-либо общего и (или) идеального. В этом смысле мы все последователи Платона: любовь, в которой эротика не сочетается с духовностью, тяготит нас. Более того — отвергая установленные обществом правила сексуальной жизни и вступая в оппозицию, мы тоже подчиняемся неким общим идеям, потому что именно идеи, представления и моральные ценности управляют нашими поступками и определяют чувства. Получается, что мы следуем правилам, даже когда устанавливаем культ телесного, выступая за свободный выбор и чувственные наслаждения.

Мы навсегда утратили природную непосредственность, а причиной этого было развитие самосознания, в котором сексуальность стала условием становления человека нравственного. Поэтому в беседе Сократа с самим собой и о самом себе с целью самопознания эротика и этика представляют два аспекта одного и того же явления. Одной из причин, по которым образы, созданные Платоном в этом диалоге, в значительной степени способствовали тому, что сократовские размышления наложили столь сильный отпечаток на нашу культуру. Среди данных образов, сформировавших представления европейцев о сердце, особое положение занимает платоновский образ души.

ОБРАЗ ЧЕЛОВЕКА У ПЛАТОНА

Впервые противопоставив духовное и телесное, философ Демокрит разрушил сложные гомеровские представления о человеке многогранном и зависимом от тела. В орфизме, а позже у пифагорейцев уже существовало противопоставление души телу. Следовательно, дуализм появился раньше работ Платона. Однако именно Платон первым начал развивать эту традицию, создав модель, на основании которой впоследствии сформируются представления о человеке, присущие нашей культуре. Согласно этой модели центром человеческой личности является разумная душа. Начальная ступень исторического развития этой идеи впервые представлена в «Одиссее» и отражена в диалогах Одиссея с самим собой. Важнейшее различие между «Илиадой» и «Одиссеей» заключается в том, что в «Одиссее» на место спонтанных поступков и божественной воли как основных мотивов человеческих действий приходит осознанный самоконтроль. Благодаря самоконтролю человек приобретает способность отстраниться от воздействующих на него сил и выработать объективное отношение к ним, так что эти силы кажутся теперь более обычными и объяснимыми.

Основным в этом процессе самосознания является то, что чувства приобретают более тесную взаимосвязь с формированием сознательной индивидуальности. Именно этот процесс называется интернализацией. То, как сознание действует на чувства, наглядно отражено в сцене, когда Одиссей, обращаясь к своей кормилице Эвриклее, призывает ее усмирить радость и замолчать, когда та видит бесстыдных царей, убитых возвратившимся героем: «Старая, радуйся тихо! Сдержись, не кричи от восторга!» (песнь XXII, стих 411).

В подобных высказываниях Одиссея названия внутренних органов человеческого тела приобретают метафорический оттенок и тем самым отражают процесс развития самосознания. На этой ступени формирования самосознания телесные ощущения приобретают переносное значение, подобное тому, которым мы в наше время наделяем выражения «разбитое» или «смягчившееся сердце». Такие метафоры превращают явления плотские в нечто тайное, индивидуальное и душевное. Использование этих образов объясняется частичным (но не полным) сходством явлений физиологического характера и эмоциональных моментов. Названия физиологических явлений и органов тела приобретают переносное значение, и это свидетельствует не только о том, что чувства стали осознанными, но и об изменении самой модели переживания эмоций по сравнению с эпохой гомеровских героев. Процесс интернализации продолжался до появления трудов Платона. Далее — вплоть до наших дней — последует уже интерпретация его работ. В особенности же метафоричность распространилась на понятия, связанные с сердцем и телесными ощущениями.

В западной антропологии понятие «психе» занимает основное место. Во-первых, разумная душа — центр человеческой сущности, относительно которого определяются остальные параметры. Так сложилось во многом благодаря платоновской традиции, в которой душа полностью соотносится с мыслительными способностями и самосознанием. Во-вторых, именно душа определяет личные качества каждого человека и его неповторимую сущность. Однако то, что именно душа становится центром человеческой сущности, а человеческая индивидуальность (эго) представляет собой лишь одну из характеристик души, воспринимается как нечто неестественное.

Когда Сократ обращает свое внимание на индивидуальность, он заводит разговор о психе, которая уже не считается просто жизненным духом, оживляющим тело. Следовательно, психе — явление не врожденное, а исторический результат культурного развития, искусственного