Егерь. Звери и люди - Николай Скиба

— Тушу пожар.

— Чего⁈ — Голос сорвался, стал хриплым.

Я не стал объяснять — времени не было. Послал Карцу мыслеобраз — его третий хвост позволял контролировать термическое поле. Нужен обратный режим.

Тепловой вакуум.

Тот, который лис получил с третьим хвостом и использовал крайне редко. Забрать тепло, вытянуть его отовсюду. Прочувствовать всё и высосать, обнулить!

Карц долго впитывал мои мысли, пытаясь чётко понять задачу.

Давай, дружище, давай. Вспомни как помогал Мике спасти Афину.

Мысли о лекаре пришли совсем невовремя — я не хотел думать о смерти, но это было тяжело.

Я стиснул зубы:

— Ну же, Карц…

В глазах зверя мелькнуло сомнение. Лис не понимал, зачем огненному зверю создавать холод.

— Давай, — сказал я вслух и усилил давление по связи. — Доверься мне.

Карц фыркнул — звук получился недовольный, но покорный. Обошёл Афину по кругу, принюхиваясь к запахам стихий.

Наконец, встал у живота тигрицы и замер в рабочей позе. Три хвоста распушились веером и неподвижно застыли — как антенны, настроенные на нужную волну. Каждая волосинка наэлектризовалась. По телу лиса пробежала дрожь.

Афина перестала реагировать на окружение — лишь тяжело дышала и рычала. Позади послышались испуганные крики детей.

А потом тепло вокруг живота Афины начало уходить. Сначала едва заметно. Оно вытягивалось медленными волнами.

Все мышцы лиса напряглись, усы дрожали от концентрации. Карц очень часто задышал — будто пробежал марафон и был у финиша.

Температура плавно, но неотвратимо падала.

Я чувствовал это ладонью — кожа под шерстью остывала. Жар от огненных трещин постепенно слабел. Золотые линии тускнели и теряли яркость. Иней на шерсти перестал расти — белые кристаллы замерли. Некоторые даже начали подтаивать по краям.

Огненные трещины пульсировали всё реже и реже — совсем тихо.

Красавчик выбрался из-за пазухи моей куртки и замер на плече. Горностай вытянул острую морду в сторону Афины и напрягся всем крошечным белым телом — усиленное чутьё работало на пределе возможностей. Чёрные глазки-бусинки не мигали. Нос дрожал, втягивая воздух. Зверёк пискнул — он очень переживал.

— Макс, — Ирма подалась вперёд, голос дрогнул. — Что делает Карц?

— Забирает тепло у стихий. Не лезь.

— Но там ведь огненный тигрёнок, идрить вашу мать! Ему же холод противопоказан…

— Знаю. — Я не отрывал взгляда от Афины. — Но лучше замёрзший тигрёнок, чем мёртвая мать и оба детёныша вместе с ней. Придётся рискнуть, Ирма.

Она замолчала. Я был уверен, что бабка понимала расклад лучше многих. Ирма отступила на шаг, сжала губы в тонкую линию и стала ждать.

Карц работал, выкладываясь на полную катушку. Даже по его позе легко читалось — лису было тяжело.

Слишком ювелирная работа.

Лис тихо скулил от усталости. Звук был едва слышимый, но я не переживал — по ментальным нитям связи чувствовалось его самообладание. Хоть и держался из последних сил, но держался.

Афина зарычала. Звук получился даже не угрожающий, а скорее удивлённый. Холод причинял ей дискомфорт — она никогда его не любила — но острая боль отступала. Стихийный конфликт слабел с каждой секундой. Огненные трещины тускнели одна за другой.

— Стихии затихают, — прошептала Лина.

Девушка стояла поодаль, её лисица вытянула рыжую морду и принюхивалась к потокам энергии.

— Но огненный тигрёнок… — Лина нахмурилась. — Макс, Ирма права. Он может серьёзно пострадать.

Она права. Огонь первым гаснет от холода — ему нужно постоянное топливо. Если Карц передавит, малыш потеряет слишком много стихийной энергии.

Вся моя чёртова жизнь — постоянный баланс между «слишком мало» и «слишком много». Задолбало.

— Карц, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Теперь начинай действовать мягче. Меньше холода. Пусть огонёк тлеет, но не горит.

Лис дрогнул ушами — услышал. Три хвоста чуть расслабились, поток ослаб. Теперь это была тонкая работа — как поддерживать дыхание на половине вдоха, не задыхаясь, но и не расслабляясь полностью.

Живой скулил у моих ног. Волк не понимал, что происходит с вожаком стаи, но чувствовал общее напряжение и реагировал по-своему. Он тихо и протяжно выл, и этот звук резал нервы.

Росомаха погрузилась в землю по колени — для устойчивости — и ворчала. От этого ворчания дрожали мелкие камешки. Зверь готовился к бою — чувствовал опасность для стаи, хотя и не понимал её природы. Старый дуралей.

Время тянулось очень долго. Прошло несколько минут. Я считал удары собственного сердца, чтобы не сойти с ума от ожидания.

Огненные трещины на животе Афины погасли почти все. Последняя — самая яркая — мигнула пару раз и исчезла. Иней растаял, остались только мокрые пятна на шерсти. Тигрица задышала ровнее и глубже. Рёбра поднимались и опускались в спокойном ритме. По связи от неё шло успокоение — настолько явное и чёткое, что даже мне полегчало.

— Всё, — сказал я Карцу. — Хватит. Отпускай.

Лис отступил и тяжело сел на задние лапы. Три хвоста обвисли, как тряпки. Карц дышал с открытой пастью, розовый язык свисал наружу. Он выложился до конца — отдал всё, что мог. Ещё минута такой работы, и лис мог потерять сознание.

Красавчик на моём плече довольно пискнул.

Конфликт окончательно погас. Стихии тигрят всё ещё жили внутри Афины, но теперь это происходило мирно — два уголька в почти потухшем костре. Они больше не дрались и не рвали мать изнутри.

Я положил ладонь на живот Афины, чуть выше места, где недавно бушевали огненные трещины. Кожа под шерстью была тёплой — нормальная температура тела, не больше.

— Давай, девочка, — тихо сказал я и погладил Афину по широкой голове между ушами. Шерсть была всё такая же мягкая, как и в первый раз, когда я коснулся её. — Давай, моя хорошая. Пора знакомиться с детьми.

Тигрица медленно повернула голову и посмотрела на меня огненным глазом. Затем глубоко вздохнула, закрыла глаза, собралась с силами — и потужилась.

Первый тигрёнок вышел быстро. Из тигрицы выскользнул мокрый комок, покрытый слизью и плёнкой. Афина мгновенно развернулась к нему — перегрызла пуповину одним движением и начала вылизывать.

Тигрёнок не шевелился. Прошло уже секунд пять, и я перестал дышать.

На шестой секунде малыш дёрнулся, разинул крошечную пасть и тоненько, сердито запищал.

За спиной кто-то выдохнул от облегчения.

Афина продолжала вылизывать, и я увидел цвет — шкура оказалась ярко-золотой и мерцала, будто внутри горел огонь. Крошечные глазки открылись, и в них я увидел стихия отца — Истинное Пламя. От котёнка шёл жар.

— Один есть, — сказала Ирма из-за моей спины. Голос у неё дрогнул, но она тут же взяла себя в