Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

Анна была напряжена как струна. Настя рядом с ней кидала панические взгляды по сторонам, словно ища помощи. Рядом стоял Милашин — чуть расставив ноги, заложив руки за спину, точно учитель перед нерадивыми ученицами.

— … сходил в полицию, — договаривал он, и голос у него был ровный, почти будничный. — Дело Винокурова обязательно предадут суду. Скоро вы будете свободны, Анна Петровна, и вы, Анастасия Петровна. Осталось потерпеть.

Настя заговорила первой — тихо, но так, что каждое слово долетало до меня, почти достигшего их троицы, вполне отчетливо:

— Вы хотите нашей смерти, Иван Сергеевич? Так нам это понимать?

Анна шагнула вперед. Теплый платок на ее голове чуть сбился, но она не обратила на это внимания.

— Вы даже не представляете, — ее голос сорвался, — что вы творите. Вы пришли нас… спасти? Вы нас губите. Оставьте нас. Не пишите мне больше. Забудьте, что я есть. Забудьте!

Милашин качнул головой, открыл рот — и осекся, заметив меня.

Я подошел уже никуда не торопясь, надвигаясь на него всем телом, и встал чуть впереди сестер, загораживая их.

— Ты слышал? — Анна повернулась ко мне, на щеках — красные пятна. — Он снова был в полиции и утверждает, что дело уже открыто! Как так?

Милашин повел подбородком:

— Я исполнил долг. И советую вам, Винокуров, не усугублять.

Не успел я ответить как сбоку, от угла улицы, подошел городовой. Шинель застегнута на все пуговицы, усы сурово топорщатся в стороны. Он посмотрел на нашу группу и вздохнул так, словно перед ним не дворяне, а подвыпившие мастеровые.

— Господа, — сказал он скучным голосом, — прошу потише. Вы загораживаете проход. Да и сами посмотрите — на вас уже оборачиваются люди. Разрешайте ваш конфликт в ином месте.

Милашин выпрямился. Провел ладонью по пуговицам сюртука, будто стряхивал пыль.

— Я закончил.

Он коротко кивнул — не нам, скорей собственному решению — и пошел прочь. Городовой проводил его взглядом и тоже удалился, тяжело ступая по брусчатке тротуара.

Мы остались втроем под хмурым небом. С Финского залива тянуло сыростью. Настя тронула сестру за локоть. Анна стояла, глядя в землю, и дышала часто, будто после бега.

— Пойдемте, — сказал я.

Оставлять его выпад безнаказанным я не собирался. Думал, что раз он сходил разок в полицию, то на том и успокоится. При проведении полицией своего долга, как положено, нам ничего не грозило. Но эта выходка… она меняла все. Теперь уже я сам пойду в атаку! Однако сначала нужно успокоить девушек.

Они двинулись за мной молча.

До номеров добрались быстро. Покинув уютное тепло кареты, мы быстрым шагом поднялись до нашего этажа и ввалились в комнаты. Когда вошли в гостиную, Анна все также молча скинула туфли и ушла в спальню. Дверь не закрыла — просто села на край кровати и заплакала, уткнувшись лицом в ладони.

Настя взглянула на меня. В глазах — растерянность пополам с беспомощностью и страхом. Но на нее слова Милашина не произвели такого впечатления, как на Анну. Наверное подспудно считает, что точно останется со мной, ведь мы уже помолвлены. Я не стал ей напоминать, что если меня посадят, то разлука обеспечена. Вместо этого кивнул в сторону спальни:

— Ей сейчас нужна твоя поддержка.

Ничего не ответив, Настя ушла к сестре.

Сняв пальто, я повесил его на крючок и задумался, что нужно сделать, чтобы Милашин успокоился. Не знаю, как идут дела в полиции. Подкупил ли он там кого, или просто пугал девушек? В первом случае идти в участок бесполезно, а надеяться на второй — глупо. Из спальни доносился приглушенный голос Насти — она говорила что-то быстро, неразборчиво, с теми мягкими интонациями, какие бывают только между сестрами. Потом — тишина. Единственное, что мне пришло в голову — обратиться к Николаю Карловичу за советом. Не за решением проблемы — итак я уже чрезмерно пользуюсь расположением контр-адмирала. Но может он хотя бы подскажет, к кому я могу обратиться в полиции, чтобы надеяться на честное ведение этого дела.

За стеклами сгущались петербургские сумерки — не темнота даже, а размытая серость, в которой фонари только угадывались. В банях мы пробыли долго, да и потом я попросил Тихона сильно не гнать, чтобы дать девушкам немного успокоиться в пути под мерное покачивание кареты. Из спальни больше не доносилось ни звука. Я отворил дверь.

Они сидели на кровати рядом. Настя обнимала сестру за плечи, прижавшись щекой к ее волосам. Анна уже не плакала — дышала медленно, глядя куда-то в угол, где на обоях проступал выцветший цветочный узор. Услышав мои шаги, Настя подняла голову. Ничего не сказала — просто чуть отодвинулась, освобождая место.

Я сел с краю. Кровать скрипнула, от чего Аня вздрогнула, но не отстранилась.

— Он не оставит, — проговорила она глухо. — Вы же видели его лицо. Он не оставит.

— Оставит, — сказал я как можно увереннее. — Я разберусь с этим.

Девушка подняла на меня глаза. Веки припухшие, ресницы слиплись.

— А если не получится? Если… ты не успеешь?

— Не думай о плохом. И не таких обламывали, — сказал я бравурно.

Настя молчала. Она смотрела на меня и гладила сестру по спине — медленно, сверху вниз, раз за разом. Впервые вижу, чтобы Настя успокаивала сестру. Мне казалось, что раньше в их паре было все наоборот. Я заметил, что у нее самой подрагивают пальцы.

Мы просидели так с полчаса, почти не разговаривая. Потом Настя встала, зажгла лампу на туалетном столике. Комната наполнилась желтоватым светом. Аня поежилась.

— Я не хочу сегодня спать одна, — сказала она тихо.

Настя посмотрела на меня. Я кивнул.

Мы легли втроем поверх покрывала, не раздеваясь. Настя — слева, я — справа, а Аня посередине. Она повернулась на бок, спиной ко мне, и Настя тут же придвинулась ближе, обняла ее, уткнулась носом в затылок. Никакого интима девушкам сейчас было не нужно. Лишь простое человеческое тепло. Так мы и заснули.

* * *

Царицын

Получив неожиданное письмо от Михайлова, Александр Иванович не стал спешить с ответом. Да и с визитом тоже. Он же не холоп какой, чтобы по первому требованию мчаться к хозяину. Но и игнорировать послание Бориса Романовича было бы глупостью.

Кулаков