Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

Романович не был ушлым и хитрым, но он был дворянином. Которые изначально должны служить стране, а не воровать у нее и государя. Хотя как знал Кулаков, в столице подобным мало кого удивишь. — Я не тороплю вас. Но и вы с решением не затягивайте. Время, Борис Романович, такой же товар, как шелк. Только его не завезешь из-за моря.

В прихожей мужчина задержался лишь затем, чтобы взять с вешалки шляпу. И тут увидел ее.

Арина стояла в проеме гостиной — замерла, прижав к груди какую-то книгу в тёмном переплёте. Первую секунду она смотрела на мужчину с простым женским любопытством: кто таков? С чем пожаловал к отцу? Кулаков это сразу понял — она ведь никогда не видела его лица. Их встречи всегда проходили в полумраке, в масках, и, судя по ее вопросам, она до сих пор не догадалась, кто скрывается под этой маской.

Но когда Александр Иванович двинулся к выходу, любопытство в ее глазах сменилось иным выражением. Она узнала его. Не лицо — посадку головы, плечи, манеру ступать. Мужчина успел заметить, как ее пальцы стиснули книгу, а взгляд метнулся к двери кабинета. Всего мгновение — но в нем было все: страх, узнавание, немой вопрос.

Никак комментировать ее мимику купец не стал. Просто наклонил голову в легком поклоне, надел шляпу и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, он представил, как она стоит там же, глядя на дверную ручку и, должно быть, решая, войти ли к отцу или дождаться, пока он сам выйдет. Но это уже были не его заботы.

* * *

Петербург

С самого утра я уже был на ногах. Утро началось рано. Девушки в середине ночи облепили меня руками и ногами, из-за чего вылезти, не разбудив их, не удалось. А после утреннего туалета и умывания они еще и потребовали ласки. Не словами — поглаживая меня по спине, щекоча мою шею поцелуями и принимая провокационные позы. Обеим хотелось поскорее выкинуть из головы вчерашнюю встречу с Милашиным и его слова. Я не стал сопротивляться, да и желания такого по сути не было.

Удовлетворив своих дам, я помчался в Адмиралтейство к Краббе. Адмирал принял меня не сразу. В его дверь то и дело то забегал его адъютант, то он выходил с пачкой бумаг и распоряжений, то какой иной офицер тщательно осматривая перед дверью свой внешний вид, заходил с докладом. Но все же Николай Карлович нашел для меня минуту.

— Родителям написал? — первым делом спросил он меня после короткого приветствия.

— Да, спасибо, что передали их телеграмму.

— Тогда по какому вопросу? — спросил он деловито, возвращаясь к бумагам на столе.

Я кратко, словно читал рапорт, обрисовал сложившуюся ситуацию с Милашиным.

— Нужен ваш совет, — честно закончил я в конце. — Помощи не прошу — сам разберусь, но как лучше поступить, не знаю, — поспешно добавил я.

Оторвавшись от бумаг, Краббе поднял на меня тяжелый взгляд.

— Если все так, как ты описал, то просто отправь телеграмму в Царицын кому-нибудь из знакомых. Пускай те по месту сходят в полицию и вместе с приставом под их свидетельством опросят ту цыганку. В случае если этот господин Милашин кого подкупил, то эти показания разобьют его слова в пух и прах. А следом сможешь подать сам на него в суд за клевету.

— Спасибо, ваше превосходительство, — искренне поблагодарил я адмирала.

Больше задерживаться у него я не стал. Николай Карлович и сам занятой человек, да и у меня дела найдутся. Телеграмму я отправил уже через полчаса на имя Волошина. Попутно добавил для Емельяна Савватеевича, что написанная для него песня имела успех в салоне Великой княгини. Пусть офицер порадуется, а заодно и не отмахнется от моей просьбы. И только потом я отправился в Центральный статистический департамент, как планировал раньше, еще до всей этой истории с Милашиным.

Самарин дал мне адрес ещё два дня назад, и теперь я шел по Малой Морской, отыскивая нужный дом. Управление помещалось в трехэтажном здании бывших присутственных мест — внутри пахло бумагой, клеем и табаком, который курили в коридорах служащие.

Чиновник, к которому меня направили, носил фамилию Прянишников и был лыс, слегка небрит и явно скучал. Однако гербовый лист от Великой княгини произвел на него впечатление: он прочитал его дважды, после чего заметно оживился и предложил пройти в архивную комнату. Там, среди шкафов, набитых папками с губернскими отчетами, я отыскал материалы по Саратовской губернии. Сведения были разрозненные: число дворов и душ, посевные площади, количество скота, недоимки, рекрутские списки за последние три года, но все это лежало отдельно, каждый отчет в своей папке, без сводной таблицы. Так и оказалось, как предупреждал Самарин — статистика в империи велась по ведомствам, но не сводилась в единую картину.

Я сел за свободный стол у окна, достал чистую тетрадь и принялся переписывать данные в нужном мне порядке. Сначала вывел графы: уезд, число помещиков, число дворов, общинные земли, подушный сбор, средний урожай ржи и пшеницы за последние пять лет, число тяглых и нетяглых, школы, больницы. Потом, сверяясь с папками, стал заполнять строки — уезд за уездом. Цифры шли туго: в одном отчете не хватало данных по урожаю, в другом — по общинным наделам, приходилось выискивать примечания мелким шрифтом, сноски на другие папки, которые я тут же запрашивал. Прянишников носил мне папки без возражений, только кряхтел — видимо, гербовый лист продолжал действовать.

Я просидел за этой работой до обеда. Когда стрелка на стенных часах показала час пополудни, я переписал последнюю строку по Вольскому уезду и закрыл тетрадь. На сегодня хватит. Предварительная таблица была почти готова: четырнадцать уездов, сорок восемь позиций, пустых клеток хватало, но еще день такой кропотливой работы, и они заполнятся. А вот чего я здесь не найду, то позже можно будет дозаполнить по земским отчетам, которые надо запросить телеграфом со ссылкой на поручение члена императорской фамилии. Я поблагодарил Прянишникова, оставил ему пятерку за труды, глядишь, в следующий раз уже без всякой бумаги мне будет рад, и вышел на улицу.

Домой вернулся во втором часу. Анны и Анастасии не было — они, как и договаривались накануне, убежали к портнихам. И это хорошо! Пусть отвлекутся от всей этой неприятной ситуации с Милашиным. На столе в гостиной стояла остывшая чашка кофе, которую мне оставила