Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

— Так вы что, — он прищурился, — испугались? Думаете, не справитесь? Или слава страшит?

— Слава — точно нет, — ответил я, усмехнувшись. — Просто музыка для меня — не дело жизни. Я в ней гость, а не хозяин.

— А кто тогда хозяин? — он шагнул ко мне, и в этом движении было столько искреннего недоумения, что я на миг растерялся. — Да послушайте, Роман Сергеевич, вы же слышите то, чего другие не слышат. Хозяин — это тот, кто слышит. А гость — он пришел и ушел. Скажите честно: вы можете уйти?

Я вздохнул. Мусоргский был настойчив, как ребенок, требующий игрушку. И, как всякий ребенок, он не понимал, что у взрослого могут быть причины отказывать, которые не укладываются в простые «хочу — не хочу».

— Модест Петрович, — начал я снова, — поймите правильно: все, что вы слышали, продиктовано музой, кратким вдохновением, которое я не контролирую, а не работой и…

В этот момент в коридоре щелкнул замок. Послышались шаги, легкий смех, шорох юбок. Дверь в гостиную приоткрылась.

— Роман, мы вернулись! — голос Анастасии, чуть запыхавшийся, веселый. — Мы нашли, представляешь? Ту швею, которая пообещала нам…

Она заглянула в комнату и осеклась, увидев гостей. А следом и Анна выглянула из-за ее плеча. Фух, спасительницы!

Глава 7

13 — 14 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

— Проходите, — я поднялся, жестом приглашая их войти. — Генрика вы знаете, а второго нашего гостя зовут Модест Петрович Мусоргский, композитор. Господа, — повернулся я к музыкантам, в основном обращаясь к Мусоргскому, — а это Анна и Анастасия Скородубовы, мои… почти что родственницы.

Венявский галантно поклонился, щелкнув каблуками. Мусоргский при появлении сестер обернулся от окна, а сейчас шагнул к девушкам и поцеловал каждой руку — чуть рассеянно, но вполне учтиво. Анна сдержанно улыбнулась, а Анастасия покраснела.

— Чем завершился ваш поход? — спросил я барышень, пока Модест вновь не принялся меня уговаривать создать совместный шедевр.

— Ох, Роман, нам очень повезло! — заговорила Анна. Поход пошел ей на пользу и о Милашине она не вспоминала. — Мы нашли швею, у которой есть машинка, как у Маргариты Игоревны! Она посмотрела твои эскизы и сказала, что возьмется. Через два дня обещала первое платье.

— Через два дня? — удивился я. — Это быстро.

— Быстро, но недешево, — вздохнула Анастасия. — Нужна предоплата за работу и ткани. Мы… в общем, мы сказали, что завтра занесем.

— Сколько? — спросил я, проходя к портфелю, где лежал мой бумажник.

— Тридцать рублей, — произнесла она виновато. — Это на все, включая кружева. Анна выбрала себе бельгийские, а я — вологодские. Они скромнее и… дешевле.

Я отсчитал бумажки, протянул Анастасии. Она спрятала их в ридикюль, сжала мою руку на секунду.

Венявский, наблюдавший эту сцену, заметил:

— Сударыни, надеюсь, в новых платьях вы окажете нам честь и посетите один из музыкальных вечеров. Я еще доработал мой подарок от Романа и вскоре премьера — при участии вашего покорного слуги, барабанов и духовых инструментов.

— И Романа, — добавил Мусоргский, оживившись и с уже большим интересом осматривая девушек, в том числе и Настю. — Он ведь автор основной темы. Прошу не отказывать в такой малости.

Она перевела взгляд на меня, потом на гостей и тихо сказала:

— Господа, я должна заметить, что мы с Романом Сергеевичем помолвлены. Но на музыкальный вечер — с удовольствием.

Мусоргский крякнул с некоторой досадой, Венявский же и так это знал, но чтобы не ставить друга в неловкое положение, перевел разговор на погоду. Анна, почувствовав возникшую неловкость, спросила, не желают ли господа еще кофе. Все согласились. Пока ходили за чашками, Мусоргский вновь повернулся ко мне.

— Так я не договорил, Роман Сергеевич. Соавторство. Только без спешки. Придете ко мне завтра? Часиков в шесть? Я вам покажу наброски «Бориса», вы скажете свое мнение. Никаких обязательств, просто разговор.

Я вздохнул. Он был упрям, как бык, и добродушен, как медведь. Отказать напрямую означало бы обидеть его до глубины души, а ссориться мне совсем не хотелось.

— Модест Петрович, я ценю ваше предложение. Но давайте договоримся так: я приду, послушаю, выскажу частное мнение — и только. Без подписания бумаг, без совместных проектов. Музыка не моя стезя, вы должны это понять.

— Да почему⁈ — он всплеснул руками, едва не задев лампу. — Талант же пропадает!

— Потому что мое «творчество» — это милость случая, а не труд, — отрезал я. — И строить на нем что-то серьезное я не стану.

Анна, вернувшаяся с кофейником, перебила нас:

— Модест Петрович, Генрик, а вы слышали «Собирателя легенд»? Роман Сергеевич нам пел ее еще дома. Там дуэт — мужской и женский голос. Может, нам с Романом Сергеевичем спеть, а вы скажете, что́ с этим можно сделать? В прошлый раз аккомпанемент был только гитарный, но если подумать об оркестре…

С одной стороны я был благодарен Ане, что она перевела тему, а с другой — она же «подкинула дровишек» в топку любопытства и нездорового ажиотажа ко мне у Мусоргского.

Как я и боялся, Модест замер на миг. Все его раздражение мгновенно улетучилось, уступив место тому самому живейшему любопытству.

— «Собиратель легенд»? Что за песня? — спросил он, уставившись на Анну.

— Совсем не похожа на романс, — сказала она. — Рифма другая, рисунок куплета — как баллада, но без припевного надрыва. Я записала слова, чтобы не забыть.

Она быстро отошла к секретеру, достала листок, протянула Мусоргскому. Тот пробежал глазами, шевеля губами.

— Любопытно… — пробормотал он. — Генрик, ты посмотри: строки ломаные, размер скачет. Тут нужен аккомпанемент не гитарный, а… виолончель, пожалуй, и флейта. Или кларнет. Барабанов не надо — тут тишина нужна вначале. Спойте, прошу.

Я посмотрел на Анну. Она едва заметно кивнула. Деваться некуда. Отставив кофейную чашку, я подошел к окну. Анна встала напротив, чуть склонив голову к плечу — она всегда так делала перед тем, как запеть, будто прислушивалась к чему-то внутри. В комнате стало тихо; даже Мусоргский перестал шевелить губами, читая записанный Анной текст.

— Без гитары, — поставил я условие. — Только голоса. Инструменты после.

Венявский откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Мусоргский сел на