Сын помещика 13 - Никита Васильевич Семин

лист, взял карандаш. Если сделать с десяток таких кроссвордов, сходить и показать Достоевскому — он наверняка знает издателей. Газетчики падки на новинки: кроссворд печатают в номере, читатели решают, следующий номер ждут с нетерпением. Продавец увеличивает тираж, издатель доволен, а я получаю процент. И главное — не мне же их сочинять до скончания века. Наладить выпуск, нанять кого-нибудь с головой, кто будет составлять сетки. А сам — решать, когда захочется. Это как с шахматной задачей: придумывать куда сложнее, чем разгадывать.

Да, Федор Михайлович — фигура подходящая. Он вхож в литературные круги, с редакторами знаком. К тому же вопрос: как оформить авторские права на такую выдумку? Патент? Публикация с именем? Нужно с ним посоветоваться. Заодно и повод нанести визит появился.

Я уже обдумывал, как лучше объяснить Федору Михайловичу саму механику кроссворда — вопросы по горизонтали и вертикали, пересечения, нумерация, — когда в дверь постучали. Не тихонько, как стучит прислуга, а громко, с каким-то музыкальным перестуком — раз-два-три, раз-два. И сразу голос, приглушенный дверью, но вполне узнаваемый:

— Роман Сергеевич, открывайте! Мы к вам прямиком из филармонии — еще и нот не разобрали толком!

Венявский. А второй голос, пониже, с легкой хрипотцой, добавил:

— И не вздумайте говорить, что заняты. Я лично видел в окне — вы без сюртука сидите.

По голосу — Мусоргский. Вот так номер.

Я поднялся, одернул рубашку и пошел открывать. На пороге стояли двое: Венявский — как всегда подтянутый, в светлом сюртуке, с футляром скрипки в левой руке; и рядом с ним — коренастый, с взъерошенными волосами и в расстегнутой шинели Мусоргский. Узнал я его сразу, хоть и встречались мы лишь один раз в бане. Теперь сомнений не осталось.

— Какими судьбами? — спросил я, отступая в прихожую.

— А вот какими! — Венявский шагнул внутрь, ставя футляр у стены. — Я сегодня встретил Модеста Петровича в филармонии. Мы разговорились, и я показал ему ту вещь, что мы представляли в салоне Ее Высочества, — он покосился на меня с улыбкой, — ну, с барабанами, помните? Которую вы мне подарили. Сегодня вот расписывал партитуру для малого оркестра, добавил духовых инструментов в кульминации. И Модест Петрович пришел в совершеннейший восторг.

— Не то слово, — перебил Мусоргский. Голос у него был сочный, с хрипотцой, каждое слово он будто выталкивал. — Я как услышал — ахнул. Свежо, дерзко, а ритм ни на что не похож. Спрашиваю: чье? Генрик говорит: теперь мое, а так — Роман Винокуров основу придумал. А я ему: позвольте, это не тот ли Винокуров, с которым я в воскресенье в Туляковских банях парился? Сосед по полку, честное слово! И я тут же потребовал — ведите меня к нему немедленно!

Я рассмеялся. Вот уж воистину — мир тесен.

— Проходите в гостиную, — сказал я. — Чаю? Или, может быть, чего покрепче?

— Покрепче, — кивнул Мусоргский, оглядывая коридор с таким видом, будто приценивался к акустике.

Из «покрепче» у меня был только кофе. Сам я не любитель выпить, но сделал себе заметку — приобрести для подобного случая что-нибудь. Пока я наливал кофе, Венявский устроился в кресле, а Мусоргский предпочел встать у окна, заложив большие пальцы за жилетные карманы. Он явно не привык подолгу сидеть на одном месте. Я подал ему чашку, которую он выпил залпом, крякнул и сразу перешел к делу:

— Роман Сергеевич, я без обиняков. Мне нужен человек, который чувствует русский лад. Не итальянщину, не немецкую выучку, а наше — с надрывом, с хрипотцой, с церковным распевом и кабацкой песней одновременно. Я сейчас над «Борисом» работаю, но вижу — не один я. Вы себе представляете, что можно сделать, если объединить усилия? Русская опера — она ведь только-только нарождается, Глинка почву вспахал, а нам сеять. И вы со своей музыкой…

— Модест Петрович, — перебил я, поднимая ладонь. — Вы мне льстите. Вся моя музыка, как вы изволили выразиться — это так, дилетантские опыты.

Продолжать свою «музыкальную карьеру» я не хотел, но парень был с этим категорически не согласен.

— Бросьте! — он даже поморщился. — Дилетант — это тот, кто Берлиоза по нотам разбирает и думает, что постиг искусство. А вы — вы мелодии слышите. Живые. Такому не учат, это откуда-то… — он постучал пальцем по виску. — Отсюда. Или отсюда, — палец переехал на грудь. — Я не знаю. Но таких людей наперечет. Вы мне нужны, Роман Сергеевич.

— И что же вы предлагаете? — спросил я из вежливости.

— Для начала — приходите ко мне. Послушаете, над чем я бьюсь. Что-то подскажете. Может, вместе сцену разберем. А там — кто знает? Соавторство? Я, знаете ли, не жадный. Готов хоть сейчас подписать бумагу.

Венявский сидел молча, потягивая кофе, но уголки губ у него подрагивали. Он явно наслаждался ситуацией.

А я — нет. Чувство, что я «вор», от подобной похвалы лишь нарастало внутри. Ведь всё, что я «сочинил», было заимствовано. У исполнителей и композиторов, о которых здесь никто не знал, но которые — для меня — были живы. Первоначально-то я хотел всего лишь исполнить несколько песен для узкого круга — своих родных и близких. Потом эта ситуация с Волошиным произошла, а потом все стало нарастать, как снежный ком. И вот — мне уже настоящий композитор, пусть он пока еще и молод, предлагает работать вместе. Но строить репутацию и входить в историю русской оперы на чужом материале — нет, это было не по мне. Совесть не позволяла. И я понимал, мое дилетантство в этом деле при более тесном сотрудничестве станет выпуклым, что потянет за собой довольно неудобные вопросы уже со стороны вот этого жизнерадостного парня. Проще всего сейчас было уклониться.

— Модест Петрович, — сказал я как можно спокойнее, — я польщен. Честное слово. Но я не композитор. У меня другие занятия, вы знаете. Статистический департамент, родственные дела, теперь еще… один технический проект. Музыка для меня — отдохновение, не более. Я не потяну ту нагрузку, которую вы на меня вешаете.

— Отдохновение! — фыркнул Мусоргский. — Скажите еще — баловство. Да с таким «баловством» вы могли бы через год писать оперу не хуже моего. Что за дела? Статистика, проект… Это все подождет.

— Не подождет. Там решается серьезный вопрос. И я