Диалоги из «Новых путешествий в Северную Америку» - Луи-Арман де Лом д’Арк барон де Лаонтан

бывает у тех, кто никогда не покидал своей страны и потому не имеет представления о лучшей жизни, чем их собственная; у тех, кто, не видев наших городов и селений, воображает, что мы живём так же, как они. Но ты, который видел Францию, Квебек и Новую Англию, по-моему, судишь и воспринимаешь вещи слишком «по-дикарски», предпочитая положение гуронов положению европейцев. Разве можно представить на свете жизнь более приятную и сладкую, чем жизнь бесчисленного множества богатых людей, которым ни в чём не приходится нуждаться? У них прекрасные экипажи, великолепные дома, украшенные дорогими тканями и картинами; приятные сады со всякими плодами; парки, полные животных, лошадей и гончих; и большой запас денег, позволяющий держать роскошный стол, ходить в театры, свободно играть и щедро содержать детей. Эти счастливые люди окружены почитанием слуг; и ты сам видел наших принцев, герцогов, маршалов Франции, прелатов и миллион людей всех состояний, которые ни в чём не нуждаются, живут как короли и не вспоминают о смерти до тех пор, пока она не напомнит о себе.Адарио

Если бы я не был хорошо осведомлён о положении Франции и не знал всех обстоятельств жизни этого народа благодаря моему путешествию в Париж, я мог бы ослепнуть от того внешнего вида счастья, который ты описываешь. Но я знаю, что твой принц, твой герцог, твой маршал и твой прелат очень далеки от счастья по сравнению с гуронами, которые не знают иного счастья, кроме свободы и спокойствия духа. Ваши вельможи ненавидят друг друга; лишают себя сна и забывают даже о еде и питье, выслуживаясь перед королём и подкапываясь под врагов; они так издеваются над природой, разрисовываясь, переодеваясь и наряжаясь, что мучение их души не выразить словами. Разве это для вас пустяк? Не лучше ли им бросить свои кареты, дворцы и всю мишуру в реку, чем проводить жизнь в непрерывной цепи мученичества?

Будь я на их месте, я бы предпочёл быть гуроном с нагим телом и спокойным умом. Тело — лишь жилище души; и что толку украшать «квартиру» золотыми побрякушками, разъезжать в карете или сидеть за роскошным столом, если душа тем временем терзает себя? Те великие господа, которых ты называешь счастливыми, открыты для немилости короля, для клеветы тысяч людей, для потери должностей, для презрения товарищей по двору; словом, вся их мягкая жизнь перечёркнута честолюбием, гордыней, самонадеянностью и завистью. Они рабы своих страстей и своего короля, который — единственный француз, кого можно назвать счастливым в смысле той прекрасной свободы, которой он один и пользуется.

У нас в одной деревне тысяча человек, и ты видишь, что мы любим друг друга как братья; что всё, что у кого есть, служит соседу; что наши вожди и председатели совета не имеют больше власти, чем любой другой гурон; что клеветы и ссор у нас никогда не бывало; и, наконец, что каждый сам себе хозяин и делает, что хочет, не отчитываясь перед другим и не подвергаясь осуждению соседа. Вот, мой дорогой брат, разница между нами и вашими принцами, герцогами и прочими. И если эти «великие люди» так несчастны, то, следовательно, люди низших состояний должны иметь ещё большую долю тревог и мучительных забот.

Диалог 2. О законах — продолжение 7

Лагонтан и АдариоЛагонтан

Ты должен знать: как ваши гуроны, воспитанные в усталости и нужде, не желают от них избавляться, так и эти великие господа, с детства привыкшие к честолюбию, заботам и прочему, не могут жить без этого. Счастье живёт в воображении: поэтому они питаются тщеславием и в сердце считают себя не хуже короля. То спокойствие духа, которым наслаждаются гуроны, никогда бы не решилось переселиться во Францию, опасаясь быть запертым в маленьких монастырских домах. Во Франции спокойствие духа считают признаком дурака, бесчувственного и беспечного человека. Чтобы быть счастливым, нужно всегда иметь перед глазами что-то, что питает желания. Кто ограничивает желания тем, что имеет, тот должен быть гуроном; а им никто быть не хочет, если учесть, что жизнь была бы тоскливой, если бы ум каждую минуту не побуждал нас желать чего-то, чего мы ещё не имеем. Именно это и делает жизнь счастливой, если средства достижения желаний законны и допустимы.

Адарио

Разве это не значит заживо хоронить человека: без передышки ломать его ум в добывании богатства и почестей, которые надоедают, как только получены; ослаблять и подтачивать его тело; подвергать жизнь предприятиям, которые чаще всего оказываются бесплодными? А насчёт твоего утверждения, что эти великие господа с детства приучены к честолюбию и заботам так же, как мы к труду и усталости, скажу: хорошее сравнение для человека, который умеет читать и писать. Скажи: разве покой ума и упражнение тела не необходимые средства здоровья, а надрыв ума и неподвижность тела не средства его разрушить? Что для нас на свете дороже жизни, и не должны ли мы принимать лучшие меры, чтобы её сохранить? Французы губят своё здоровье тысячей способов, а мы бережём своё, пока тела не износятся, а души у нас настолько свободны от страстей, что не могут вредить телу и тревожить его.

И потом, ты намекаешь, будто французы приближают смерть «законными средствами». Очень красивый вывод, достойный внимания. Поверь, мой дорогой брат: тебе выгодно стать гуроном, чтобы продлить жизнь. Ты будешь пить, есть, спать и охотиться с полной лёгкостью; освободишься от страстей, которые тиранят французов; тебе не понадобится ни золото, ни серебро, чтобы быть счастливым; ты не будешь бояться грабителей, убийц и лжесвидетелей; а если тебе вздумается быть королём всего света, тебе будет достаточно только думать, что ты им и являешься.

Лагонтан

Ты не можешь ожидать, что я выполню твоё требование, не совершив во Франции таких преступлений, что не смогу вернуться, не рискуя быть сожжённым. В конце концов, я не могу вообразить более нелепого превращения, чем превращение француза в гурона. Как ты думаешь, смог бы я переносить те тяготы, о которых мы только что говорили? Думаешь, я сумел бы терпеливо слушать ребяческие предложения ваших стариков и молодых людей, не вспыхнув? Разве возможно, чтобы я жил на похлёбке, хлебе, индейской кукурузе, варёном и жареном мясе без перца и соли? Смог бы я вынести, чтобы мне размалёвывали лицо двадцатью красками, как дураку? Каким должен быть мой дух, если я буду пить только кленовую воду, ходить совсем нагим всё лето и есть только из деревянной посуды? Мне не переварить вашу еду, особенно если придётся, как и другим, двести или триста человек плясать по два-три часа до и после. Я