Диалоги из «Новых путешествий в Северную Америку» - Луи-Арман де Лом д’Арк барон де Лаонтан

не могу жить с нецивилизованным народом, который не знает иных приветствий, кроме «я тебя уважаю». Нет, нет, мой дорогой Адарио: французу невозможно стать гуроном, а гурон легко может стать французом.

Диалог 2. О законах — продолжение 8

Лагонтан и АдариоАдарио

Значит, ты предпочитаешь рабство свободе. Это меня не удивляет после того, что я слышал от тебя. Но если бы ты оказался у нас и сумел сбросить предубеждения насчёт обычаев и нравов французской нации, я не вижу, чтобы те возражения, которые ты сейчас выдвинул, могли удержать тебя от нашего образа жизни. Какая же «огромная трудность» мешает тебе одобрить советы наших стариков и замыслы наших молодых? Разве иезуиты и ваши начальники не заставляют вас глотать куда более наглые требования? Почему бы тебе не жить на бульоне из всякого хорошего и питательного мяса? Наши куропатки, индейки, зайцы, утки и косули разве плохи, когда их жарят или варят? Зачем тебе перец, соль и тысяча других специй, кроме как чтобы убивать здоровье? Попробуй наш образ жизни всего две недели, и ты уже не будешь о них мечтать.

Чем тебе страшна раскраска лица? Ты сам мажешь волосы пудрой и благовониями, и даже одежда у тебя пропитана тем же. Я видел французов с усами, как у кошек, да ещё залитыми воском. А кленовая вода сладкая, полезная, хорошо пахнет и приятна желудку; я видел, как ты пил её не раз и не два. Вино и бренди уничтожают естественное тепло, расстраивают желудок, разжигают кровь, опьяняют и порождают тысячи беспорядков. И скажи, какой вред ходить голым в тёплую погоду? К тому же мы не совсем голые: мы прикрыты спереди и сзади. Лучше ходить нагим, чем вечно потеть под грузом одежды, наваленной слой на слой.

Где тут тягость — есть, петь и плясать в хорошей компании? Не лучше ли так, чем сидеть за столом одному и хмуриться или сидеть с людьми, которых ты никогда не видел и не знал? Вся ваша «тягость» оттого, что, когда вы общаетесь с нами, нецивилизованными в вашем понимании людьми, вам недостаёт лести и пустых комплиментов, к которым вы привыкли. Вы считаете это бедой, но по сути это далеко не так. Скажи: разве цивилизованность состоит в приличии и избыточно приветливом обращении? А что такое ваше приличие? Неужели утомительное жеманство в словах, одежде и выражении лица? Зачем же стремиться к качеству, которое приносит столько хлопот?

А ваша приветливость, я думаю, состоит в том, чтобы давать людям понять вашу готовность служить им ласками и внешними знаками, вроде того как вы на каждом шагу говорите: «Сударь, я ваш покорный слуга, можете распоряжаться мной как угодно». Но подумаем: зачем все эти слова? Почему нужно на всякий случай лгать и говорить иначе, чем думаешь? Не лучше ли говорить проще: «Эй, ты здесь, добро пожаловать, я тебя уважаю»? Разве не мерзкое зрелище — сгибать тело раз двадцать, опускать руку к земле и каждую минуту говорить: «Прошу прощения»?

Знай, мой дорогой брат: одной этой покорности было бы довольно, чтобы совершенно оттолкнуть меня от вашего образа жизни. Ты утверждаешь, что гурон легко может стать французом; но, поверь, на пути его обращения будут иные трудности, чем те, о которых ты говоришь. Ибо если бы я вдруг решил стать французом, мне пришлось бы начать с соответствия христианству, о чём мы с тобой достаточно говорили три дня назад. Ради той же цели мне пришлось бы бриться каждые три дня: ведь почему-то нельзя называться французом, не имея причудливых усов или бакенбард, волос и париков; а это неудобство меня чрезвычайно отталкивает. Куда лучше быть безбородым и безволосым; и я уверен, что ты никогда не видел «шерстистого дикаря».

Как, по-твоему, мне пошло бы тратить два часа на наряды и переодевания, чтобы надеть голубой кафтан и красные чулки с чёрной шляпой и белым пером, да ещё с цветными лентами? Такое убранство заставило бы меня самого считать себя дураком. Как мог бы я унизиться до того, чтобы петь на улицах, плясать перед зеркалом, то сбрасывать, то надвигать парик? Я не смог бы так унижаться, раздавая «поклоны», и падать ниц перед кучей чванливых глупцов, которые обязаны своим положением только рождению и удаче. Думаешь, я мог бы видеть, как бедняки чахнут и гибнут, и не отдать им всё, что у меня есть? Как мог бы я носить шпагу и не напасть на шайку распущенных людей, которые отправляют на галеры бесчисленное множество бедных чужеземцев, никогда никому не сделавших зла, и которых в жалком состоянии увозят из родной страны, чтобы они проклинали в цепях своих отцов и матерей, своё рождение и даже Великого Духа?

Так, например, чахнут ирокезы, которых отправили во Францию около двух лет назад.

Можешь ли ты вообразить, что я стал бы злословить о друзьях, заискивать перед врагами, презирать несчастных, чтить злодеев и вступать с ними в дела; что я торжествовал бы над несчастьями соседа и хвалил дурного человека; что я играл бы роль завистливых, предателей, льстецов, непостоянных, лгунов, гордых, жадных, эгоистов, сплетников и всей вашей двуличной породы? Думаешь, я способен на такую бестактность, чтобы хвастаться одновременно тем, что я сделал, и тем, чего не сделал; ползать, как гадюка, у ног вельможи, который велит слугам меня не впускать, а мне велит смиренно принять отказ? Нет, мой дорогой брат, нет: я не вынесу «характера француза». Я скорее останусь тем, кто я есть, чем проживу жизнь в этих цепях.

Неужели наша свобода вас не пленяет? Можешь ли ты жить легче, чем живёшь у нас? Когда ты приходишь ко мне в хижину, разве моя жена и мои дочери не отходят и не оставляют нас одних, чтобы разговор не прерывался? Точно так же, когда ты хочешь навестить мою жену или дочерей, разве тебя не оставляют одного с теми, к кому ты пришёл? Разве ты не можешь зайти в любую хижину в деревне и попросить любую еду, какая тебе больше нравится? Разве хоть один гурон отказывал другому в добыче, целиком или частично, после охоты или рыбалки? Разве мы не делим наши бобровые шкуры, чтобы снабдить тех, у кого не хватает средств купить те товары, в которых у них есть нужда?

Разве мы не придерживаемся того же порядка, распределяя наш хлеб тем, у кого на полях недостаточный урожай, чтобы прокормить семью? Если кто-то хочет построить каноэ или хижину, мы без просьб посылаем наших рабов помочь в работе. Это совсем иной образ жизни, чем