Диалоги из «Новых путешествий в Северную Америку» - Луи-Арман де Лом д’Арк барон де Лаонтан

у европейцев, которые судятся с собственными родственниками из-за быка или лошади. Если европейский отец просит денег у сына или сын у отца, ответ один: «Нету». Если двое французов двадцать лет жили вместе и каждый день ели и пили за одним столом, и если один попросит у другого денег, ответ всё тот же: «Ничего нет». Если бедняк, голый на улице, готов умереть от голода и лишений и просит у богача хоть гроша, ответ: «Не для него». Раз так, как ты можешь претендовать на свободный доступ в Страну Великого Духа?

Ведь нет человека на земле, который не знает, что зло противно природе и создано лишь для бед. На что же может надеяться христианин после смерти, если он ни разу в жизни не сделал доброго дела? Ему остаётся либо верить, что душа умирает вместе с телом, хотя среди вас, кажется, никто так не думает, либо, признавая бессмертие души и допуская ваши учения об аде и о грехах, которые отправляют грешников в ту область, понять, что вашим душам придётся туго.

Лагонтан

Слышишь, Адарио? По-моему, нам незачем дальше рассуждать на эти темы: все твои доводы не имеют в себе твёрдости. Я тебе сотню раз говорил: от примера горстки порочных людей нельзя делать вывод о целом. Ты воображаешь, что у каждого европейца есть свой особый порок, известный или скрытый; и я могу завтра утром проповедовать тебе обратное и всё равно не убедить. Ты не видишь разницы между негодяем и человеком чести; и потому я могу говорить с тобой десять лет подряд и всё равно не вырву из тебя дурного мнения о нашей религии, наших законах и нравах. Я дал бы сотню бобровых шкур за то, чтобы ты умел читать и писать как француз: будь у тебя это качество, ты не презирал бы так счастье европейцев. Во Франции у нас бывали и «кривые», и «уродливые», пришедшие из самых дальних краёв света, и они во всех отношениях были ближе к нашим обычаям, чем гуроны, и всё же не могли не восхищаться нашим образом жизни. Что до меня, я, право, не понимаю основания твоего упрямства.

Диалог 2. О законах — продолжение 9

Лагонтан и АдариоАдарио

Эти люди так же кривы умом, как изуродованы телом. Я видел некоторых послов из тех народов, о которых ты говоришь, и иезуиты в Париже рассказывали мне кое-что об их стране. Они делят собственность так же, как французы; и поскольку они грубее и сильнее привязаны к жажде обладания, чем французы, не удивительно, что одобрили обычаи и нравы народа, который принял их со всеми знаками дружбы и делал им подарки. Не думай, что гуроны станут брать с них мерку. И не бери в штыки то, что я доказал: я не презираю европейцев, хотя, признаюсь, не могу их не жалеть. Ты говоришь, будто я не различаю негодяя и того, кого вы называете человеком чести. Моя мысль вполне ясна; и долгое время я специально разговаривал с французами, чтобы понять, что они подразумевают под «человеком чести». Так вот, это слово нельзя приложить к гурону, который не знает серебра: по-вашему, безденежный человек не может быть человеком чести.

Легко было бы сделать моего раба «человеком чести»: отвези его в Париж и снабди сотней связок бобровых шкур, чтобы оплачивать экипаж и десять-двенадцать лакеев. Как только он появится в вышитом кафтане с такой свитой, его будут осаждать все, введут в лучшие дома и в высшее общество. И если он будет потешать господ и делать подарки дамам, его сочтут человеком ума и достоинства. Его назовут «королём гуронов», и все будут уверять, что его страна полна золотых рудников; что он самый могущественный государь в Америке; что он человек тонкий и приятнейший в обществе; что его боятся все соседи. Словом, он станет «человеком чести» не хуже большинства ваших французских лакеев, которые добираются до такой пышной оснастки, насобирав денег самым позорным и отвратительным образом.

Ах, мой дорогой брат, если бы я умел читать, я бы узнал много хорошего, чего теперь не знаю. Тогда я бы не упоминал те немногие беспорядки, которые заметил у европейцев: я мог бы насчитать тебе куда больше, и оптом, и в розницу. Я не верю, что есть хоть одно занятие или сословие людей, которое, если его рассмотреть глазами человека, умеющего читать и писать, не оказалось бы достойным порицания. По-моему, французам было бы лучше не знать грамоты: каждый день даёт нам новые примеры бесконечных ссор среди торговцев из-за писем и бумаг, которые ведут только к сутяжничеству и тяжбам. Одного клочка бумаги довольно, чтобы разорить целую семью. По одному письму женщина предаёт мужа и находит способ, чтобы «обслужили» её похоть; мать продаёт дочь; а подделыватель письма обманывает кого захочет. В ваших книгах, которые вы каждый день издаёте, вы пишете ложь и наглые истории, и при этом хочешь, чтобы я учился читать и писать, как французы? Нет, мой дорогой брат: я лучше проживу без знания, чем буду читать и писать такое, что гуроны ненавидят.

Мы можем вести все наши дела, относящиеся к охоте и войне, с помощью наших иероглифов. Ты прекрасно знаешь: знаки, которые мы вырезаем на ободранных деревьях на тропах, содержат все подробности охотничьего или военного похода, и всякий, кто видит эти метки, понимает, что они означают. Так зачем нам больше? Общность имущества у гуронов делает письмо лишним. У нас нет почт и нет лошадей в лесах, чтобы гонцы скакали в Квебек. Мы заключаем мир и начинаем войну без письма и пользуемся только послами, которые несут веру и обещание народа. Наши границы устанавливаются без письма. А науки, которые вы изучаете, нам бесполезны. Например, география: нам нет охоты ломать голову над чтением книг о путешествиях, которые противоречат друг другу; и у нас нет склонности покидать свою страну, которую, ты знаешь, мы так хорошо изучили, что даже самый маленький ручей не ускользнул от нашего расчёта.

Астрономия так же бесполезна: мы считаем годы по лунам, и столько-то зим значит столько-то лет. Навигация ещё менее нужна: у нас нет кораблей. И фортификация не даёт нам преимущества: один простой частокол для нас достаточная защита от стрел и внезапных нападений врагов, которые не знают артиллерии. Словом, при нашем образе жизни письмо нам не приносит добра.

Из всего круга ваших наук я ценю одну арифметику: не могу не признать, она мне очень нравится, хотя я понимаю, что и те, кто в ней искусен,