И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика - Юрий Николаевич Лубченков

– Живешь здесь, а делаешь все по старой указке? Хорош! Тогда поясни – зачем сие?

– Равноапостольная царица стала матерью императора Константина I Великого, утвердившего в империи веру Христову.

Наш император – тоже именем Константин – чтит сего достойного мужа…

– Отца или сына? – усмешливо поинтересовалась Ольга.

– Сына, госпожа, – священник сделал вид, что не заметил насмешки.

– Тогда при чем здесь отец? Ты сказал, что он взял Елену в жены и императрицы. А кем она была до того?

– Дочерью начальника Византийской почтовой службы, – побледнев, но пытливо и смело глядя в глаза княгине, ответил отец Григорий.

– Так, может быть, твой император желает видеть сходство в судьбах дочерей начальника византийской почты и начальника лыбутинской переправы? – дерзко заметила Ольга.

– Сие мне неведомо, но неисповедимы пути Господни…

Пот мелким бисером покрыл лицо отца Григория, с трудом выдерживающего пронзительный взгляд княгини Ольги.

– Здесь ты прав. Но мое прошлое – как и мое грядущее – лишь мое. Запомни, монах! Я приму новое имя свое, но горе тебе, если что-то еще ты замышляешь не по моей воле, а по воле своего императора!

– Клянусь, Елена, я…

– Не клянись, побереги словеса для иных случаев. Когда они наступят – я тебе скажу!

Из разговоров со многими, в том числе и с монахом, Ольга выцеживала суть, приведшую ее к мысли о необходимости перемен.

Если не желает она повторений того, что случилось с мужем.

Перемен пока только в управлении своей державой. С женской чуткостью, уловив ненадежную взрывоопасность прежнего сбора дани, которая не имела меры и зависела целиком от княжеского хотения, Ольга заменила сей порядок другим, с четким указанием меры, предельных объемов и периодичностью: может быть, и тяжелее был сей сбор, зато понятнее, что зависит он теперь не от сиюминутной силы князя и жадности его дружины, а от принудительно-добровольного участия в трудах и тяготах державы.

Женское стремление к порядку и ясной законченности обернулось мудрым государственным актом правительницы.

Она неторопливо строила свою державу и внимательно оглядывалась окрест. Особенно на далекий для Руси юг. На Византию. Там у власти по-прежнему был ее недруг-поклонник император Константин, и по-прежнему державу его сотрясало от внешних и внутренних потрясений. Как внешне крепкого и здорового человека, переболевшего гнилой лихорадкой, но так до конца дней своих от нее не исцелившегося. Ольга смотрела и ждала. Ждала десять с лишним лет. И дождалась: на этот раз в Константинополь ее пригласил сам император.

По приезде были оговорены и упорядочены церемонии с большим послаблением – Византия очень нуждалась в воинах-росичах.

При первой же встрече вспыхнула, казалось, давно потухшая под бременем лет, забот и удовольствий старая симпатия – и Константин невольно воскликнул:

– Должна ты царствовать в столице нашей!

– Чтобы стать царицей, нужно быть христианкой, а я язычница, – смиренно-лукаво прозвучало в ответ. И острый взгляд в переносье.

Константин прекрасно знал, что это не так, но принял шар: таковы законы большой политики. Им подчиняются все: от нищего до императора. И чем человек выше, тем больше.

– Тогда почему бы тебе не креститься?

– Если хочешь крестить меня, то крести меня сам, иначе не буду.

Вновь произошел обряд крещения – это было официальное крещение, в отличие от того домашнего, почти тайного. Там была важна суть обретения подлинной опоры. Здесь – форма. Так что теперь это было проделано как бы впервые, проделано на уровне государственного деяния. Крестным отцом Ольги-Елены выступил сам император Константин.

После обряда Константин, человек образованный и искушенный, знающий, что никто и ничто земное не может остановить владыку в его воле (бывало, что женились вторично и при живых женах, отправляя бывших в монастырь), – вновь вернулся к своему предложению. Кто знает, что могло бы быть, куда бы могла повернуть колесница истории не только российской, но и мировой, однако все завершилось лишь искрометным диалогом.

– Хочу взять тебя в жены, Елена!

– Как же ты хочешь взять меня в жены, если ты сам меня крестил и сам нарек своей дочерью? – помолчав, хитроумно ответила Ольга, и Константин даже не нашелся, что ей возразить.

Он лишь хмыкнул и удивленно воскликнул, пораженный ее ответом.

– Перехитрила ты меня, Ольга!

Перехитрила. И не только в этом, ибо понятие «дочери» из обряда крещения перенеслось в титулатуру. «Детей» же у Византийского императора было не так уж и много – лишь самые могущественные владыки из окружающей империю ойкумены, где империя являла собой средоточие мира. Ольга отныне вставала в этот ряд великих.

И еще раз доказала она свою силу, отправив почти тотчас же из прибывшего с ней греческого духовенства посланника к ставшему вскоре императором Священной Римской империи германской нации Оттону I с просьбой прислать на Русь священнослужителей. Оттон скоро откликнулся на призыв «игемона и архонтиссы руссов», как назвал ее в тайных своих записках Багрянородный, и прислал известного проповедника епископа Адальберта с пресвитерами.

Правда, пробыли те в Киеве недолго и едва сумели потом унести с Руси ноги. Все свалили на православных христиан, якобы возмутившихся прибытием христиан западного толка, и на язычников, не любящих ни тех, ни других.

Крещение княгини Ольги в Константинополе. Художник И.А. Акимов

Княгиня слушала сии разговоры и загадочно улыбалась, оставшись одна. На людях же – лишь ледяная маска высшей власти.

Она правила теперь незримо, хорошо постигнув пружины этой тайной власти: вовремя рождались выгодные ей слухи, которым она помогала рождаться. Главное, дабы никто не говорил, что изгнание католиков – ее рук дело. Главное было показать надменной Византии, что не она единственная несет свет небесный, есть и другие державы, к этой мысли требовалось приучить Царьград, а его правителя заставить уважать других великих правительниц.

Всерьез же приваживать западных христиан она и не думала – чересчур далеки те страны, ненадежны связи. Византия – иное дело. Византия – это целый мир.

Но все равно, несмотря на всю мощь сил, стоящих за греческими миссионерами и пресвитерами Адельберта, она сама сделает то, на что они безуспешно покусились, – она, и только она окрестит Русь. И начнет с собственного сына своего Святослава, уже входящего в возраст, в мужественную силу. От этого первого крещения зависит много: сын-князь. Скоро она уступит ему, достигающему совершеннолетия, сохраненный престол и отойдет от суеты обыденных дел, сосредоточившись на главном – духовном. Но дабы предаться сему с чистым сердцем, надлежит сейчас убедить сына.

– Святославе, я познала истинного Бога и радуюсь. Познай его – и ты возрадуешься, – улучив