Тайные сказы рабочих Урала - Елизавета Максимовна Блинова

добывал. Так под землей все молодые годы и провел. Как червяк, в земле копался. Свету не видел, позеленел весь. Ну, дело известное, гора. Сырость, потемки, дух тяжелый. Ослаб человек. Приказчик видит, мало от него толку, и удобрился — перевести Левонтия на другую работу, — на Поскакуху отправил, на казенный прииск золотой. Стал, значит, Левонтий на прииске ро́бить. Только это мало делу помогло. Шибко уж он нездоровый стал. Приказчик поглядел-поглядел, да и говорит:

— Вот что, Левонтий, старательный ты мужик, говорил я о тебе барину, а он и придумал наградить тебя. Пущай, говорит, на себя старается. Отпустить его на вольны работы, без оброку.

Это в ту пору так делывали. Изро́бится человек, никуда его не надо, ну и отпустят на вольную работу. Свои, значит, выгоды соблюдали, кормить не надо, а до рабочего им какое дело!

Вот и остался Левонтий на вольных работах. Ну, пить-есть надо, да и семья того требует, чтобы где-нибудь кусок добыть. А чем добудешь, коли у тебя ни хозяйства, ничего такого нет? Подумал-подумал, пошел стараться, золото добывать. Привышно дело с землей-то, струмент тоже не ахти какой надо. Расстарался, добыл и говорит ребятишкам:

— Ну, робятушки, пойдем, видно, со мной золото добывать. Может, на ваше ребячье счастье и расстараемся, проживем без милостыни.

А робятушки у него вовсе еще маленькие были. Старшие, вишь, не стояли, а этих двое последышков и остались. Чуть побольше десятка годов им.

Вот пошли наши вольны старатели. Отец еле ноги передвигает, а робятишки мал-мала меньше за ним поспешают.

Тогда, слышь-ко, по Рябиновке верховое золото сильно попадать стало. Вот туда и Левонтий заявку сделал. В конторе тогда на этот счет просто было. Только скажи да золото сдавай. Ну, конечно, и мошенство было. Как без этого? Замечали конторски, куда народ бросается, и за сдачей следили. Увидят — ладно пошло, сейчас же то место под свою лапу. Сами, дескать, тут добывать будем, а вы ступайте куда-нибудь в другое место. Замест разведки старатели-то у них были. Те, конечно, опять свою выгоду соблюдали. Старались золото не оказывать. В контору сдавали только, чтобы сдачу отметить, а сами все больше тайным купцам стуряли. Много их было, этих купцов-то. До того, слышь-ко, исхитрились, что никака стража их уличить не могла. Так, значит, и катался обман-то шаричком. Контора старателей обвести хотела, а те опять ее. Вот как порядки были. Про золото стороной дознаться только можно было. Левонтию, однако, не потаили — сказали честь-честью. Видят, какой уж он добытчик! Пущай хоть перед смертью потешится.

Пришел это Левонтий на Рябиновку, облюбовал место и начал работать. Только сил у него, слышь-ко, мало. Живо намахался, еле жив сидит, отдышаться не может. Ну, а робятишки, каки они работники? Все ж таки стараются. Поро́били так-то с неделю, либо боле: видит Левонтий — пустяк дело, на хлеб не сходится. Как быть? А самому все хуже да хуже. Исчах совсем, а человек самостоятельный, неохота ему по миру итти и на робятишек сумки надевать. Пошел в субботу золотишко, какое намыл, сдать в контору, а ребятам наказал: «Вы тут побудьте, струмент покараульте, а то таскать-то его взад-вперед ни к чему нам».

Остались, значит, ребята караульщиками у шалашика. Сбегал один на Чусову реку. Близко она тут. Порыбачил маленько. Надергал пескозобишков, окунишков, и давай они ушку себе готовить. Костер запалили, а дело к вечеру. Боязно ребятам стало.

Только видят — старик, заводский же. Семенычем его звали, а как по фамилии, не упомню.

Старик этот из солдат был. Раньше-то, сказывают, самолучший кричный мастер был, да согрубил что-то приказчику, тот его и велел в пожарну отправить — пороть, значит, а этот Семеныч буйство учинил, не стал даваться, рожи которым покарябал. Как он сильно проворный был. Известно, кричный мастер. Ну, все ж таки обломали. Пожарники-то тогда здоровущие подбирались, чисто палачи какие. Выпороли, значит, Семеныча, а за буйство в солдаты и сдали. Через двадцать пять годов, слышь-ко, он пришел в завод-от. Вовсе стариком, а домашние у него все за это время примерли, избушка заколочена стояла. Хотели уж ее разбирать, шибко некорыстна была. Тут он и объявился. Подправил свою избушку и живет в ней потихоньку один-одиношенек. Только стали соседи замечать — неспроста дело. Книжки каки-то у него. И каждый вечер он над ими сидит. Думали сперва, не умеет ли людей лечить. Стали с этим к ему побегивать. Отказал. «Не знаю, — говорит, — этого дела. И какое тут у вас может леченье быть, когда такая у вас работа». Думали — может, веры какой особой. Тоже не видно. В церкву ходит о пасхе да о рождестве, как обыкновенно мужики, а приверженности не оказывает. И тому опять дивятся: работы нет, а чем-то живет. Огородишко, конечно, у него был. Ружьишко немудрящее имел, рыболовную снасть тоже. Только разве этим проживешь? А деньжонки, промежду прочим, у него были. Бывало, кой-кому и давал. И чудно этак. Иной просит-просит, заклад дает, набавку какую хошь обещает, а не даст. А к другому сам придет: «Возьми-ка, Иван, или там Михайло, на корову. Робятишки у тебя маленьки, а подняться, видать, не можешь». Однем словом, чудной старик. Чортознаем его считали. Это больше за книжки-то.

Вот подошел этот Семеныч, поздоровался. Ребята радехоньки, зовут его к себе: «Садись, дедушко, похлебай ушки с нами». Он не посупорствовал, сел. Попробовал ушки и давай нахваливать, до чего-де навариста да скусна. Сам из сумы хлебушка мяконького достал, ломоточками разрезал и перед ребятами расклал. Те видят, старику ушка поглянулась, и давай оплетать хлебушко-то, а Семеныч одно свое — ушку нахваливает: «Давно, — говорит, — так-то не едал». Ребята под этот разговор и наелись как следует. Чуть не весь стариков хлеб съели. А тот знай похмыкивает: «Давно так-то не едал».

Ну, наелись ребята, старик и стал их спрашивать про их дела. Ребята обсказали ему все по порядку, как отцу от заводской работы отказали и на волю перевели. Как они тут работали. Семеныч только головой покачивает да повздыхивает: охо-хо да охо-хо. Подконец спросил: «Сколько намыли?» Ребята говорят: «Золотник, либо поболе, — так тятенька сказывал». Старик встал и говорит: «Ну, ладно, робята, надо вам помогти. Только вы уж помалкивайте. Чтоб ни-ни. Ни одной душе живой, а то…» И Семеныч так на ребят поглядел, что им даже страшно стало. Ровно вовсе на Семеныча непохожой стал. Потом опять старик усмехнулся эдак и говорит: «Вот что, робята, вы тут сидите у костерка и меня дожидайтесь, а я схожу — покучусь кому надо. Может, он вам