Тайные сказы рабочих Урала - Елизавета Максимовна Блинова

Степан отвечает:

— Меня уж раз так-то оплели. Ученой я ноне. Сперва вольную пиши, потом стараться буду, а что выйдет — увидим.

Барин, конечно, закричал, ногами затопал, угрожать стал, а Степан одно свое:

— Чуть было не забыл: невесте моей тоже вольную пропиши, а то что это за порядок, — сам буду вольный, а жена в крепости.

Барин видит, парень не мягкой. Написал ему актову бумагу, печать приложил.

— На́, — говорит, — только старайся, смотри.

А Степан все свое:

— Это уж как счастье поищет.

Нашел, конечно, Степан-от. Что ему, коли он все нутро горы вызнал и сама хозяйка ему пособляла! Вырубили из этой малахитины столбы, каки им надо, выволокли наверх, и барин их на приклад в саму главну церкву в Сам-Петербурхе отправил. А глыба та, которую Степан сперва нашел, и посейчас в нашем городу[7], говорят, находится. Как редкость ее берегут.

С той поры Степан на волю вышел, а в Гумешках после того ровно все богатство пропало. Много-много лазоревка вдет, а больше обманка, о корольке с витком и слыхом не слыхать стало, и малахит ушел, вода до́лить[8] приняла. Так с той поры Гумешки на убыль и пошли, а потом их и вовсе затопило. Говорили, что это хозяйка огневалась. За столбы-то, слышь-ко, что их в церкву поставили. А ей это вовсе ни к чему.

Степан тоже счастья в жизни не поимел. Женился он, семью завел, дом обстроил, все как следует. Жить бы ровно да радоваться, а он невеселый стал и здоровьем хе́знул. Так на глазах и таял.

Хворый-то придумал дробовичок завести и на охоту повадился. И все, слышь-ко, к Красногорскому руднику ходит, а добычи домой не носит. В осенях ушел так-то, да и с концом. Вот его нет, вот его нет, куда девался? Сбили, конечно, народ, давай искать. А он, слышь-ко, на руднике у высокого камня мертвый лежит, ровно улыбается, и ружьечко у него тут же в сторонке валяется, не стреляно из него. Которые люди первые набежали, сказывали, что около покойника ящерку зеленую видели, — да такую, слышь-ко, большую, каких и вовсе в наших местах не бывает. Сидит будто над покойником, голову подняла, а слезы у ней так и каплют. Как люди ближе подбежали, она — на камень, только ее и видели. А как покойника домой привезли да обмывать стали, — глядят — у него одна рука накрепко зажата и чуть видны из нее зернышки зелененькие. Полнехонька горсть. Тут один знающий случился, поглядел сбоку на зернышки и говорит:

— Да ведь это медный изумруд! Редкостный камень, дорогой. Целое богатство тебе, Настасья, осталось, на весь век хватит. Откуда только у него эти камешки?

Настасья, жена-то его, объясняет, что никогда покойник ни про каки таки камешки не говаривал. Шкатулку вот дарил ей, когда еще женихом был. Большую шкатулку малахитову. Много в ей всякого добренького, а таких камешков нету. Не видывала.

Стали те камешки из мертвой Степановой руки доставать, а они рассыпались в пыль. Так и не дознались в ту пору, откуда они у Степана были. Копались потом на Красногорке. Ну, руда и руда, бурая с медным блеском. Потом уж кто вызнал, что это у Степана слезы хозяйки медной горы были. Не продал их, слышь-ко, никому, тайно от своих сохранял, с ними и смерть принял. А?

Вот она, значит, какая медной горы хозяйка.

Худому с ней встретиться — горе, и доброму — не радость.

21. МАРКОВ КАМЕНЬ

У старых владельцев, у Турчаниновых-то Петро да Марко в роду вперемежку ходили. Отец, например, Петро Маркыч, а сын Марко Петрович. У Демидовых тагильских, у тех Окинтей да Никита, а у этих Петро да Марко. Глянулось, видно. Мода така была. Нонешнего барчонка, кой в лета не вошел, тоже, слышь-ко, Марком кличут. Ну, это их дело. Рабочему человеку в том сласти мало. Петро ли, Марко, а все барин. Не к тому разговор, чтобы их имена разбирать.

А вот есть чуть не в самой середке нашей заводской дачи гора одна — Марков камень. Которые заводские и думают, будто по Марку Турчанинову этак гора прозывается. Любил, дескать, который-нибудь туда на охоту ездить, либо еще что. Ну только это напрасно говорят. Там вовсе, может, ни один Турчанинов и не бывал. Шибко глухо место, в болотах кругом. Не барско дело по эким местам бродить.

Название горы по другому Марку поставлено. Тайности тут никакой нету. Побывальщину эту мне покойный дедко сказывал. Он еще вовсе маленький был, когда случай тот вышел. Лет, поди, сто, а то и больше тому делу.

Была, слышь-ко, на заводах барыня Колтовская. Она тоже в девках-то Турчанинова была, а вышла замуж за какого-то генерала или там порутчика и стала Колтовская. Пошто она в Сысерти жила — овдовела али с мужем разошлась, про то мне неизвестно. Одно знаю — не про одну старинну барыню у нас в заводах речей нет, а про эту Колтовчиху помнят. Оставила, значит, следок. Которая девчонка или бабенка загуляла, про ту говорят: «Колтовчиху покрасить хочет».

Она, эта Колтовчиха-то, до того к мужику жадная была, что удивленье просто. Чисто сучка. Господишек, конечно, коло ее сколь хочешь. Известно, господское положение. Что им делать? Только этой барыне тех своих мужиков нехватало. Она и нашим братом, рабочим, который побаще[9] да поскладнее, не брезговала. Нет-нет, из Сысерти слышок дойдет: взяла, дескать, барыня нового кучера, а старого отставила. А уж все знали, в чем тут загвоздка. Только какое тут рабочему дело? Взяла и взяла. Дело подневольное, а все-таки не в гору человека нарядили. Посмеются еще так-то, а то и не подумают, что это, может, похуже горы.

И вот приезжает эта барыня Колтовская к нам в Полевской завод. Как раз о празднике дело было. У нас на Петра-Павла, известно, гулянка. И тогда она была. По случаю церкви, конечно, как Петропавловская она.

После службы церковной, почитай, весь завод на той вон горке, у старой плотники собирался. Там главная гулянка и была. Сперва робятишки бороться очнут, потом и до мужиков дойдет. Лучше того не знали, как силой похвастаться. Ну, и барам это, видно, к руке шло. Жаловали хороших борцов и всяко нахваливали.

Которые в медной горе ро́били шибко — ровно худые были, а сила у них в руках и в ногах большая. Фабричным