Тайные сказы рабочих Урала - Елизавета Максимовна Блинова

супротив их неохота неустойку оказать. Самолучших против горы ставят. А тоже у их, у фабричных-то, силка была. Особо у кричных. У которого уж и грыжа настрогана, а подойди к нему, сунься. Крица-то, ведь она шесть пудов. Поворочай ее над огнем клещами. Как силе не быть.

Был в ту пору в кричной подмастерье один, Марком его звали. Чипуштанов ли как по фамилии, а прозвище у них было Береговики. Ох, и парень! В кого только уродился этот Марко Береговик! Высокой, ловкой, из себя чистяк, а сила в ем медвежья положена. Даром что молодой, а уж который год круг уносил. Никто против него устоять не мог.

Горе, конечно, обидно, что крична большину берет. Вот гора и сделала подвод — Онисима своего подставила. А тот Онисим у их, прямо сказать, урод в людях был. Мужик уже в годах и на грудь жаловался, а посмотреть на его — страшно. Согнулся, ссутулился, а все печатна сажень, и руки чуть не до полу, как клешни висят. Двадцать пять лет в горе выробил. Вот какой человек! Гора его — сгрызть не могла.

С этим Онисимом давно уже никто не боролся, да и сам он к этому не охотился. А тут подвели дело. Как, значит, самолучшие борцы выходить стали, Онисим напоследях и выкатился. Ну, побросал, конечно, всех, как котят. Крична кричит: «Невзачет Онисима! С эким зверем ни один человек не управится! Что его считать?» А гора свое: «Струсили, жженопятики! Каки у вас борцы после этого!» Однем словом, перекор пошел. Онисим стоит посередке круга, покашливает, потом и говорит: «Выходи, Маркушко. Охота мне узнать, как в тебе силка». А Марко отвечает: «Ну что же, попытаем нето, дядя Онисим. Я бы супротив тебя не вышел, как не твоя охота».

Вот и вышел Марко-то. Борются у нас, известно, в замок. И тогда этак же. У кого, значит, спина не хрустнет да ноги выдюжат. Ну, и сноровка тоже требуется. Марко супротив Онисима пожиже кажется, а ведь одолел. Это Марко-то. Из трех разов только раз под Онисимом побывал, а два раза его бросил. Молодой все ж таки. Куда старому! Крична, конечно, радуется, а гора кричит: «Неправильно боролись! Сызнова надо». Пошумели, конечно, а до драки не дошло. Сам, слышь-ко, Онисим, как поднялся с земли да прокашлялся, это дело утихомирил. «Чего, — кричит, — зря гаметь? Правильно все было. Никакой фальши от Марка не видел. И больше я бороться не буду. Попытал — хватит. Немолодое мое дело этим забавляться».

Тем дело и кончилось. Марко, значит, опять круг унес. Борцам выдали подарки, кому пояс, кому шапку, а Марку с Онисимом — по кафтану.

После этого пошли, конечно, в кабак. И Марка с собой ведут, а он, видишь, на вино невоздержной парень был да и молодой еще. Ему охота тут остаться, поглядеть, как девки-бабы хороводы поведут. Поплясать с ними, песенок попеть. Ну, опять же: как мужикам откажешь, раз круг унес? Уважить надо. Пошел с ними, а сам кричит: «Ты, Татьяна, не уходи! Сейчас оборочусь». Это он своей бабе. Недавно, слышь-ко, женился. Только первый год жили. Ласковая такая ему бабочка попалась, веселая. Они и миловались, прямо сказать, у людей на глазах. Другим бабам-девкам даже завидно было.

Не успели мужики до кабака дойти, подбежал барский казачок — Марка барыня требует. А она — барыня-то Колтовчиха — на круг из коляски своей глядела. Господишки, которые с ней из Сысерти приехали, тут же. И приказчик тут и все начальство заводско. Так и не пришлось Марку стаканчик пропустить. Подходит Марко к барыне, а она ему рубль серебряный подает. «На-ко, — говорит, — молодец. Жалую тебя из своих барских рук». Ну, Марко тоже знал, как ему поступать. Поклонился и говорит: «Покорнейше благодарим барыня. Рад стараться». А барыня так в него глазами и впилась. Прямо сказать, стыда у бабы нисколечко. Всякому видно. Один Марко этого не понял и норовит потихоньку отойти. А барыня видит, что он отодвигается, и говорит: «Подойди ближе, покажи руку», Марко подошел, конечно, и руку показывает, ладонью кверху. Барыня засмеялась, да и говорит: «Загни рукав!» Марко так и сделал, а она хвать его за руку. Щупает, слышь-ко, как вот ровно лошадь смотрит. Господишки тута же тянутся, бормочут промеж себя не по-русскому. Марку, конечно, обидно, что его так оглядывают, все ж таки виду не подает. Будто так и надо. Барыня велит ворот расстегнуть, грудь — плечо показать. Марко покраснел весь, зло его взяло, а все исполнил, как она требовала. Колтовчиха сохватала его рукой за плечо, похлопывает потихоньку, лотошит с господишками-то, а о чем — не разберешь. Только и слышно слово како-то. Вроде как Марку имя дает. Заводские наши бабешки, кои поближе стояли, зашушукали и над Татьяной уж надсмешки строят: «Твоего-то барыня в жеребцы выбрала. Кличку, слышь, ему новую придумала».

Татьяна — женщина молодая, совсем сказать — девчоночка. Сноровки у ней настоящей нет, как, значит, жить-то. Она возьми и зареви. Так, слышь-ко, голосом и завыла. Все одно как по покойнику. «Ой, да что же это, девоньки, деется…» Марко услышал, ревет кто-то. Поглядел, а это Татьяна. И барыня углядела, спрашивает приказчика — кто завыл? Приказчик сказывает, что это Маркова жена. «Привести сюда», — говорит барыня. Привели Татьяну, барыня и спрашивает: «Ты о чем?» А та с простоты и ляпни: «Бабы-де сказывают, будто Марка на конный завод берешь». Барыня этак усмехнулась, да и говорит: «Хорошо бабы придумали. Сама-то я, может, и не догадалась бы. На конном дворе и верно, конюхов надо помоложе да поздоровее. Твоего, пожалуй, возьму». Татьяна думает, и вправду это она сама барыню надоумила, хлоп ей в ноги: «Помилуй, барыня-сударыня! Не вели у меня Марка брать. Первый годок с им живем. Да и не умеет он у меня, с конями-то». — «Он, гляжу, и с тобой управиться не умеет. Вишь, как ты язык распустила при госпоже своей. Обоих вас поучить надо», — говорит барыня и приказчику наказ дает: «Ты эту ко мне в горничные доставь. Завтра же с утра чтоб отправлена была. Вон она как щеки наела. Устиньюшка моя живо обобьет лишне-то… А ты, молодец, что же жену свою не учишь?» — спрашивает барыня у Марка.

Тот и без того изорвался весь. То скраснеет, то побелеет. Стыдно ему перед народом, как его Колтовчиха оглядывала, за голо тело рукой хватала, а тут еще Татьяна сглупа на смех поставила. Так бы ровно весь свет расшиб. Он и хватил Татьяну-то по уху. Та так и покатилась. А бабешки, которые