Тайные сказы рабочих Урала - Елизавета Максимовна Блинова

скажешь?» — спрашивает хозяйка. А приказчик, — он шибко ожесточенный был да и попом обнадеженный, — выхватил свой пистолет: «Вот что скажу!» — и хлоп из одного ствола в хозяйку-то. Та пульку рукой поймала, в коленко приказчику бросила и тихонько молвила: «До этого места нет его». Как приказ отдала. И сейчас же приказчик по самое колено зеленью оброс. Ну, тут он, понятно, взвыл: «Матушка-голубушка, прости, сделай милость. Внукам-правнукам закажу. От места откажусь. Отпусти душу на покаянье!» А сам ревет, слезами уливается. Хозяйка даже плюнула. «Эх, ты, — говорит, — погань, пустая порода! И умереть не умеешь. Смотреть на тебя — с души воротит». Повела рукой, и приказчик по самую маковку зеленью зарос, как глыба большая на его месте стала. Хозяйка подошла, чуть задела рукой, глыба и свалилась. Провела хозяйка рукой по нижней-то стороне и сама как растаяла. Темно стало.

А в горе, слышь-ко, переполох. Ну как же — штольня обвалилась, а туда приказчик со всей своей свитой ушел. Не шутка дело. Народ согнали. Откапывать стали. Наверху суматоха тоже поднялась. Барину в Сысерть нарочного послали. Горное начальство из городу на другой день прикатило.

Дня через два отрыли приказчиковых-то слуг. И вот диво! Которые хуже-то всех были, те все мертвые, а кои хоть маленько стыд имели, те только изувечены. У кого ребра подавлены, у кого руки-ноги поломало. А этот, который про хозяйку-то приказчику говорил, и вовсе пустяком отошел. Ему только три перста, и то на левой руке, отдавило.

Всех нашли, только приказчика нету. Потом уж докопались до какого-то неведомого забоя. Глядят, а на середине глыба малахиту отворочена лежит. Стали оглядывать ее и видят, — с одного-то конца она шлифована. Что, думают, за чудо? Кому тут малахит шлифовать? Стали хорошенько разглядывать, да и увидели — по середине шлифованного места две подошвы сапожные. Новехоньки подошвы-то. Все гвоздики на них видно. В три ряда.

Довели об этом до барина, а тот уж старик тогда был, в шахту давно не спускался, а поглядеть охота. Велел вытаскивать глыбу, как есть. Сколько тут битвы было! Подняли все-таки. Старый барин как увидел подошвы, так даже в слезы ударился: «Вот-де какой у меня верный слуга был!» Потом и говорит: «Надо это тело из камня вызволить и с честью похоронить». Послали сейчас же на Мрамор за самым хорошим камнерезом. А там тогда Костоусов на славе был. Из камня цепочки цельные вытачивал, яичную скорлупку пустую из камня делал. Ну, и другие штуки такие. Одним словом, мастер. Привезли его. Барин и спрашивает: «Можешь ты тело из камня вызволить и чтоб тела не испортить?» Мастер оглядел глыбу и говорит: «А кому обой будет?» — «Это, — говорит барин, — уж в твою пользу, и за работу заплачу, не поскуплюсь». — «Что ж, — говорит, — постараться можно. Главное дело, материал шибко хороший. Редко такой и увидишь. Одно горе — дело наше мешкотно. Если сразу до тела обивать, дух, я думаю, смрадный пойдет. Сперва, видно, надо оболванить, а это малахиту потеря». Барин даже огневался на эти слова: «Не о малахите, — говорит, — думай, а как тело моего верного слуги без пороку добыть». — «А это, — отвечает мастер, — кому как». Он, вишь, вольный, Костоусов-то, был. Ну, и разговор у него такой.

Срядились все ж таки с барином. Стал Костоусов мертвяка добывать. Оболванил сперва, малахит домой увез. Потом стал до тела добираться. И ведь что? Не оказалось тела-то. Вместо Северьяна пустая порода одна. Где тело либо одежда были, там все пустая порода, а кругом малахит первосортный.

Барин все ж таки эту пустую породу велел похоронить, как человека. А мастер Костоусов жалел: «Знатье бы, — говорит, — так надо бы глыбу сразу на распил пустить. Сколько добра сгибло из-за приказчика-то, а от него, вишь, что осталось! Одне подошвы!»

23. СКАЗКА О КУПЦЕ СЕМИГОРЕ, ДОЧКЕ ЕГО НАСТЕНЬКЕ И ИВАНЕ БЕГЛОМ

Жил купец Семигор. Семь гор было у Семигора. Одна гора — золотая гора, другая гора — платиновая гора. Одна гора — руда медная, другая гора — руда железная. Одна гора — хрустальная, другая гора — гора марморовая, а седьмая гора — Ильмен-гора — самоцветная.

Семь дочек было у Семигора. Шесть, как одна: станом высокие, лицом румяные, глаз с поволокой, волосом черные. А седьмая — Настенька — дочка любимая, тоненькая, как тростиночка, личико беленькое, волосики будто паутиночки осенние на солнышке светятся, а глаза, как вода Ильмен-озера, тихие да светлые.

Семигор дочкой не налюбуется, не нахвалится, никуда от себя Настеньку не отпускает. Для дочек старшеньких выбрал в зятья себе шесть молодцов здоровых, сильных да ему, Семигору, послушных. Послал Семигор зятьев своих с дочками на шесть гор своих за работами присматривать: одного зятя послал на золотую гору, другого на платиновую, одного на гору руды медной, другого на гору руды железной. Одного на гору хрустальную, другого на гору марморовую. Сам Семигор с дочкой любимой Настенькой на Ильмен-горе остался.

Всякие камни-самоцветы были у Семигора: шерла черная, берилы и крезалиты зеленые, желтяки и тяжеловесы разные. Всякие камни ему горщики носили, а для дочки Настеньки в шкатулочке из орлеца розового на счастье александрит, камень красоты неописанной, лежал. Не было только у Семигора камня как вода озерная — тихая, как глаза Настеньки, дочки любимой, синие. Дошел до Семигора слушок, что усчастливилось горщику одному у Аргаяш-озера в шахте изробленной кристаллы синие найти. Сейчас Семигор рабочих в шахты посылает кристаллы искать. Много он людей загубил — не один под землею смерть свою нашел. Люди от Семигора прячутся, с Ильмен-горы бегут. Свои бегут, а Семигор чужих перенимает.

Стоит это раз Семигор с дочкой Настенькой на полянке, где дороги крестом сходятся, беглых работничков поджидает. Видит, Иван Беглый идет. Лопотина на нем никудышная, а собою молодец, и лицом и станом; идет, по сторонам не глядит. Остановил его Семигор, стал на работу нанимать. Настенька взглянула на парня и глаз от него не отводит. То ли сила чудесная в Иване Беглом была, то ли Иван ни на кого похожий был, только привязал он сердце Настеньки к своему сердцу крепко-накрепко. Стала Настенька Семигора просить Ивана Беглого за камнем не посылать, на Ильмен-горе оставить. Но сколь она ни плакала, сколь ни просила, а Семигор Ивана Беглого на Ильмен-горе не оставил, подальше от дочки любимой отправил — самоцвет синий искать — и приказчику своему верному наказал: Ивана Беглого в горе навечно держать.

Спустили Ивана Беглого в шахту, забой ему отвели хуже некуда. Думал Иван Беглый, что не видать ему больше света божьего и Настеньки, Семигоровой дочки. Только, видно,