Тайные сказы рабочих Урала - Елизавета Максимовна Блинова

знает, что ладно про всех сказать нельзя, сам под плетку попадешь — потаковщик-де. Вот и начинает уставщик вины выискивать. На ком по делу, на ком — по насердке, а на ком и вовсе зря. Лишь бы от себя плетку отвести. Наговорит так-то на людей, приказчик и примется лютовать. Сам, слышь-ко, бил. Хлебом его не корми, любил над человеком погалиться. Такой уж характер имел. Убойца, о днем словом.

В медну гору сперва все же таки не спущался. Без привычки-то под землей страшно, хоть кому доведись. Главная причина — потемки, а свету не прибавишь. Хоть сам владелец спустись, ту же блёндочку дадут. Разбери, горит она а ли так только вид дает. Ну, и мокреть тоже. И народ в горе вовсе потерянный. Такому что жить, что умирать — все едино. Безнадежный народ, самый для начальства беспокойный. И про то Северьян слыхал, что у медной горы своя хозяйка есть. Не любит будто она, как под землей над человеком измываются. Вот Северьян и побаивался. Потом насмелился. Со всей своей шайкой в гору спустился. С той поры и пошло. Ровно еще злости в Северьяне прибавилось. Раньше руднишных драли завсегда наверху, а теперь нову моду придумали. Приказчик плетью и чем попало прямо в забое народ бьет. Да каждый день в гору повадился, а распорядок у него один — как бы побольше людям худо сделать. Который день много народу изобьет, в тот и веселее. Расправит усы свои да и хрипит руднишному смотрителю: «Ну-ко, старый хрыч, приготовь к подъему! Пообедать пора, намахался».

С неделю от так-то хозяевал в горе́. Потом случай и вышел. Только сказал руднишному смотрителю: «Готовь к подъему!» — вдруг голос, да так звонко, будто где-то совсем близко: «Гляди, Северьянко, как бы подошвы деткам своим на помин не оставить!» Приказчик схватился — кто сказал. Повернулся на голос, да и повалился, чуть ноги не переломал. Оне у него как прибитые стали. Еле от земли оторвал. А голос женский. Сумленье тут приказчика и взяло, а все ж таки виду не показывает. Будто ничего не слыхал. Северьянова шайка тоже молчит, а видать, приуныла. Эти сразу сметили: сама погрозилась. Одно невдомек — о подошвах разговор.

Вот ладно. Перестал приказчик в гору лазать. Вздохнули маленько руднишные, только не надолго. Приказчику, вишь, стыдно — вдруг рабочие тот голос слышали да теперь и посмеиваются про себя: струсил-де Северьян. А это ему хуже ножа, как он завсегда похвалялся — никого не боюсь. Приходит так-то в прокатную, а там кричат: «Эй, подошвы береги!» Это у них присловье такое. Упредить, значит, кто зазевался. А приказчик свое думает: «Они надо мной смеются». Шибко его тем словом укололо. Не стал и человека искать, который про подошвы кричал. Даже никого на тот раз не избил, а стал посередке прокатной да и говорит своей-то орде: «Что-то мы давненько в горе не были. Надо там за порядком доглядеть. Туда сейчас пойдем».

Спустились в гору. И такая на приказчика злость накатила, как еще не бывало. Походя всех лупит. Все ему показать-то охота, что никого не боится. И вот опять тот же голос: «Другой раз, Северьянко, тебя упреждаю. Пожалей своих малолетков. Подошвы им только оставишь!»

Приказчик на голос повернулся и повалился, как тот раз. Ноги от земли оторвать не может. Глядит, а оне чуть не на вершок в породу вдавились, хоть каёлкой обивай. Вырвал все ж таки, только сапоги спереду оскалились, — подошвы отстали. Притих приказчик, а как наверх поднялись, опять осмелел. Спрашивает своих-то: «Вы слыхали что в шахте?» Те говорят: «Слыхали». — «А видели, как ноги у меня прилипли?» — «Видели» — отвечают. «Как думаете, что это?» Ну, те мнутся, понятно, потом один выискался и говорит: «Не иначе, это медной горы хозяйка тебе знак подает. Грозится вроде, а чем — непонятно». — «Так вот, — говорит Северьян, — слушайте, что я скажу. Завтра, как свет, в гору приготовьтесь. Я им покажу, как меня пужать да бабенку в горе прятать! Все штольни-забои облазаю, а бабенку ту поймаю и вот этой плеткой с пяти раз дух из нее вышибу. Слышали?»

И дома перед женой этак же похваляется. Та, женским делом, в слезы: «Ох да ох, поберегся бы ты, Северьянушко! Хоть бы попа позвал, чтоб он тебя оградил». И верно, попа позвала. Тот попел-почитал, образок Северьяну на шею повесил, пистолет водичкой покропил да и говорит: «Не беспокойся, Северьян Кондратич, а в случае чего читай «Да воскреснет бог».

На другой день на свету вся приказчикова шайка к спуску явилась. Помучнели все, один приказчик гоголем похаживает. Грудь выставил, плечи поднял, и глядят — сапоги на нем новешенькие, как зеркало блестят. А Северьян плеткой по сапожкам похлопывает и говорит: «Еще раз оборвут подошвы, так покажу руднишному смотрителю, как грязь разводить. Не погляжу, что он двадцать лет в горе служит, спущу и ему шкуру. А вы первым делом старайтесь бабенку эту углядеть. Кто ее поймает — тому пятьдесят рублей награда».

Спустились, значит, в гору и давай везде шнырить. Приказчик, как обыкновенно, впереди, а орава за ним. Ну, в штольнях-то узко, они цепочкой и растянулись один за другим. Вдруг приказчик видит — впереди кто-то маячит. Так себе легонько идет, блёндочкой помахивает. На повороте видно стало, что женщина. Приказчик заорал: «Стой!» — а она будто и не слыхала. Приказчик за ней бегом, а его верны слуги не шибко торопятся. Дрожь на их нашла. Потому, видят, неладно дело: сама это. А назад податься тоже не смеют — Северьян досмерти забьет. Приказчик все вперед бежит, а догнать не может. Лается, конечно, всяко, грозится, а она и не оглянется. Народу в той штольне ни души. Вдруг женщина повернулась, и сразу светло стало. Видит приказчик — перед ним девица красоты неописанной, а брови у ней сошлись и глаза как уголья. «Ну, — говорит, — давай рассчитаемся, убойца! Я тебя упреждала — перестань, а ты что? Похвалялся меня плеткой с пяти раз забить? Теперь что скажешь?»

А Северьян вгорячах кричит: «Хуже сделаю! Эй, Ванька, Ефимко, хватай девку, волоки ее сюда, стерву!» Это он своим-то слугам. Думает, тут они, близко, а сам чует — ноги у него опять к земле прилипли. Уж не тем голосом закричал: «Эй, сюда!» А девица ему и говорит: «Ты глотку-то не надрывай. Твоим слугам тут ходу нет. Их и в живых-то сейчас многих не будет». И легонько этак рукой помахала. Как обвал сзади послышался, и воздухом рвануло. Оглянулся приказчик, а за ним стена — ровно никакой штольни и не было. «Теперь что