Тайные сказы рабочих Урала - Елизавета Максимовна Блинова

В лесу-то хорошо. Пташки поют — радуются, от земли воспаренье, дух легкий, их, слышь-ко, и разморило. Дошли до Красногорского рудника. Там тогда железну руду добывали. Легли, значит, наши-то на травку под рябиной да сразу и уснули. Только вдруг молодой-то, ровно его кто под бок толкнул, — проснулся. Глядит, а перед ним на грудке руды у большого камня женщина какая-то сидит. Спиной к парню, а по косе видать — девка. Коса ссиза-черная и не как у наших девок болтается, а ровно прилипла к спине. На конце, слышь-ко, ленты, не то красные, не то зеленые. Сквозь свитеют и тонко этак позванивают, будто листовая медь. Дивится парень на косу, а сам дальше примечает. Девка небольшого росту, из себя ладная и уж такое крутое колесо — на месте не посидит. Вперед наклонится, ровно у себя под ногами ищет, то опять назад откинется, на тот бок изогнется, на другой. На ноги вскочит, руками замашет, потом опять наклонится. Одним словом, артуть-девка. Слыхать, лопочет что-то, а по-каковски — неизвестно и с кем говорит — не видно. Только со смешком все. Весело, видно, ей.

Парень хотел было слово молвить, вдруг его как по затылку стукнуло, в пот нальне[2] бросило: «Мать ты моя, да ведь это сама хозяйка! Ее одёжа-то. Как я сразу не приметил? Отвела глаза косой-то своей».

А одёжа, и верно, такая, что другой на свете не найдешь. Из шелкового малахиту, слышь-ко, платье. Сорт такой бывает. Камень, а на глаза, как шелк, хоть рукой погладить.

«Вот, — думает парень, — беда! Как бы только ноги унести, пока не заметила». От стариков он, вишь, слыхал, что хозяйка эта, малахитница-то, любит над человеком мудровать.

Только подумал так-то, она и оглянулась. Весело на парня глядит, зубы скалит и говорит шуткой:

— Ты что же, Степан Петрович, на девичью красу даром глаза пялишь? За погляд-то ведь деньги берут. Иди-ка сюда поближе. Поговорим маленько.

Парень испужался, конечно, а виду не оказывает. Крепится. Хоть она и тайна сила, а все ж таки девка. Ну, а он парень, — ему, значит, и стыдно перед девкой обробеть.

— Некогда, — говорит, — мне разговаривать. Без того проспали, а траву смотреть пошли.

Она посмеивается, а потом и говорит:

— Будет тебе наигрыш вести. Иди, говорю, — дело есть.

Ну, парень видит — делать нечего. Пошел к ней, а она рукой маячит, — обойди де руду-то с другой стороны. Он обошел и видит, ящерок тут несчисленно. И все, слышь-ко, разные. Одне, например, зеленые, други голубые, которые в синь впадают, а то как глина либо песок с золотыми крапинками. Одни как стекло либо слюда блестят, а другие как трава поблеклая, а которые опять узорами изукрашены.

Девка смеется.

— Не расступи, — говорит, — мое войско, Степан Петрович. Ты вон какой большой да тяжелый, а они у меня маленьки. — А сама ладошками схлопала, ящерки и разбежались, дорогу дали.

Вот подошел парень поближе, остановился, а она опять в ладошки схлопала да и говорит, и все смехом, слышь-ко:

— Теперь тебе ступить некуда. Раздавишь какую мою слугу — беда будет.

Он поглядел под ноги, а там и земли незнатко. Все ящерки-то сбились в одно место, — как пол узорчатый под ногами стал. Глядит Степан — батюшки, да ведь это рудка медна! Всяких сортов и хорошо отшлифована. И слюдка тут же, и обманка, и блески всяки, кои на малахит походят.

— Ну, теперь признал меня, Степанушко? — спрашивает малахитница, а сама хохочет-заливается. Потом, мало погодя, и говорит: — Ты не пужайся. Худого тебе не сделаю.

Парню забедно[3] стало, что девка над ним насмехается да еще слова такие говорит. Сильно он осердился, закричал даже:

— Кого мне бояться, коли я в горе ро́блю!

— Вот и ладно, — отвечает малахитница, — мне как раз такого и надо, который никого не боится. Завтра, как в гору спускаться будет тут ваш заводской приказчик, ты ему и скажи. Да смотри, не забудь слов-то: «Хозяйка, мол, медной горы заказывала тебе, душно́му козлу, чтобы ты с Красногорского рудника убирался. Ежели еще будешь эту мою железну шапку ломать, так я тебе всю медь в Гумешках туда спущу, что никак ее не добыть».

Сказала это и прищурилась:

— Понял ли, Степанушко? В горе, говоришь, работаешь, никого не боишься? Вот и скажи приказчику, как я велела, а теперь иди да тому, который с тобой, ничего, смотри, не говори. Изробленный он человек, что его тревожить да в это дело впутывать! И так вон лазоревке сказала, чтобы она ему маленько пособила.

И опять похлопала в ладошки, и все ящерки разбежались. Сама тоже на ноги вскочила, прихватилась рукой за камень, подскочила и тоже, как ящерка, побежала по камню-то. Вместо рук-ног лапы у нее зеленые стали, хвост высунулся, по хребтине до половины черная полоска, а голова человечья. Забежала на вершину, оглянулась и говорит:

— Не забудь, Степанушко, как я говорила. Велела, мол, тебе — душно́му козлу — с Красногорки убираться. Сделаешь по-моему, замуж за тебя выйду.

Парень даже сплюнул вгорячах:

— Тфу ты, погань такая! Чтоб я на ящерке женился!

А она видит, как он плюется, и хохочет.

— Ладно, — кричит, — потом поговорим. Может, и надумаешь?

И сейчас же за горку, только хвост зеленый мелькнул.

Парень остался один. На руднике тихо, слышно только, как за грудкой руды другой-то похрапывает. Разбудил его. Сходили на свои покосы, посмотрели траву, к вечеру домой воротились, а у Степана одно на уме: как ему быть? Сказать приказчику такие слова — дело немалое, а он еще, и верно, и душно́й был — гниль кака-то в нутре у него, сказывают, была. Не сказать тоже боязно. Она ведь хозяйка. Какую хошь руду может в обманку перекинуть. Выполняй тогда уроки-то. А хуже того, стыдно перед девкой хвастуном себя оказать. Думал, думал, насмелился: «Была не была, сделаю, как она велела».

На другой день поутру, как у спускового барабана народ собрался, приказчик заводской подошел. Все, конечно, шапки сняли, молчат, а Степан подходит и говорит:

— Видел я вечером хозяйку медной горы, и заказывала она тебе сказать. Велит-де она тебе, душно́му козлу, с Красногорки убираться. Ежели ты ей эту железну шапку спортишь, так она всю медь на Гумешках туда спустит, что никому не добыть.

У приказчика даже усы затряслись:

— Ты что это? Пьяный а ли ума лишился? Какая хозяйка? Кому ты такие слова говоришь? Да я тебя в горе сгною!

— Воля твоя, — говорит Степан, — а только так мне велено.

— Выпороть его, — кричит приказчик, — да