Тайные сказы рабочих Урала - Елизавета Максимовна Блинова

— Давай меняться: я к тебе пойду — в ад то-есть, а ты ко мне в кричню. У тебя лучше.

Чорт говорит:

— Ты в аду не бывал, смерти не видал, потому так и говоришь.

Одно слово: чорт свое, кузнец свое.

Тут чорт за попереченство осерчал на кузнеца и поволок его в ад: показывать мучеников да грешников, которые в котлах смоляных варятся.

Пришли в ад. Чорт повел кузнеца по геенне огненной, показывает ему все, сам думает, что кузнец устрашится и назад вернется, а кузнец идет, ему хоть бы что, как дома чувствует себя. «Кому ад, а мне — рай», — говорит.

Ходили, ходили, чорт и спрашивает кузнеца:

— Ну, как, страшно? Видишь грешников, как они живут — в котлах смоляных кипят!

Тут кузнец осерчал да говорит чорту:

— Иди ты к своей матери — к чортовой, значит, не морочь мне голову! Пойдем, я тебе покажу ад, — дело верное, а то напрасно тратим время, а толку нет никакого.

Потащил чорта кузнец к кричне. Вот приходят. Идут по кричне, а в ней ночь черна от пыли да от сажи, сто горнов горят, четыреста молотов стучат. Рабочие ходят, рожи у них, как полагается, — нет кожи на роже.

Кузнец идет впереди, чорт позади. Тут начали сажать крицу и мастеру на лопате подавать, искры посыпались из глаз, чорт уж и дышать не может.

Тут и случись беда: кузнеца увидал хозяин и закричи:

— Ты что, чорт, расхаживаешь без дела? Морду твою побью!

А чорт испугался, спрашивает кузнеца:

— А что он тут делает? А?

— Морды всем бить хочет и тебе побьет, — сказал кузнец, а сам хотел глянуть на чорта. Только это покосил через плечо глаз, чорт уже повернулся уходить.

Тут кузнец говорит чорту:

— Куда ты, чорт? Это еще не все — ты хоть погляди, как хозяин с нами-то расправляться будет. Научись, — говорит, — с грешниками в аду обращаться.

— Нет, — говорит чорт, крутнул хвостиком, и только его и видели.

А кузнец долго помнил, как чорта в кричню водил, и с чертями язык распускать закаялся.

17. О МОЛОТОБОЙЦЕ И ЧОРТЕ

В Билимбае на заводе ро́бил тот человек, о нем буду речь вести. Посмотреть на него — немудрящий такой, а самолучший мастер был. Где он только не побывал: и коло домны ро́бил, и в кричне у молота стоял. Лучше его никто крицу не ухватит; и чудное дело — огневик был, а на лице у него пятнышка одного не было. Не иначе, с чортом знался. Так люди говорили.

Потом ушел с завода — отпустили его. Опять неладно это дело. Человек он был в соку, неизробленной, а отпустили. Нечисто дело. И что бы вы думали! Золотишком занялся, местечко богатимое нашел — где, не сказывал; вернулся, — опять на работу пошел. Домишко себе выстроил — хороший, в два верха. С женой ладно, хорошо жил. Сын у него был, кузнецом на заводе ро́бил. Здоровый такой, веселый, в драках первый человек. Отца рабочие не любили, а за сына стояли, когда надо, и от начальства укроют. Сын полштофку или косушечку выпить непрочь, а отец — ни-ни, и в кабак не ходил. А чтобы когда чорта помянуть — это боже упаси. Чудно́й такой. Ему кто скажет: «Иди к чортовой матери», а он: «Рад бы пойти, да не принимает она меня. Это женщина благородная».

Дело уже к старости стало, поставили старика к водосливному молоту. Стали люди примечать. В праздник закроет колесо, а молот сам ходит. Известно, «он» за него ро́бил. Оно и вышло.

Старик в новом доме, что на золотишко построил, чертяку на стенке намалевал, как есть настоящий: рожки маленькие и копытца на ногах, хвостик — все как полагается. И каждый раз, как итти тому мастеру на работу, собирает он струмент весь и не забудет, к чорту подойдет — к тому, что на стенке, — поклонится и молотом помашет. Так шло и шло.

Только это старик ослаб вовсе, зовет сына и говорит ему:

— Видно, умирать мне времячко пришло — так вот, сын мой любезный, много тебе сказать — не скажу, одно только прошу: как умру я, не забывай, перед тем как на работу итти, поклониться чорту-батюшке и молотом перед ним помахать. Без этого тебе в жизни никакой удачи не будет.

Сын видит — старик уже отходить стал. Хотел уважить старика, пообещал ему не забывать чорта.

Старик с тем и помер.

С той поры, как идет сын мастера-то на работу, возьмет струмент, пройдет мимо чертяки и молотом его по роже раз ударит, два ударит и пойдет. Так ме́стечко-то на стенке и отбивалось раз за разом. Одним днем треснул он чертяку на стенке молотом, стена в том месте и провалилась — на месте патрета-то. Из дыры чорт вышел.

— Так и так, — говорит, — за что ты му́кой мучаешь? Уважения не оказываешь? Я тебе за это удачи не дам. Будешь ты век горевать.

А мастер смеется над чортом:

— Ничего ты, — говорит, — не можешь. Враки все это.

Чорт ему свое — он свое. Так и поспорили.

— Чем спорить, — говорит мастер, — сделай то, чего я сделать не умею, тогда поверю. Видишь, вон там старуха с бадожком ковыляет? Сделай так, чтоб она как молоденькая побежала.

Чорт сейчас. Готов. Давай траву собирать, варево варить, старуху поить и так и дале.

Старуха выпила да руками как схлопает, бадожок в сторонку швырнула и побегла. Чорт радуется:

— Ну, что — веришь теперь, что я все могу?

Мастер головой покачал.

— Это она от варева твоего побегла. И я такое сотворить могу. Напою тебя — и ты побежишь. Даром что не хочешь. А ты вот сделай так, чтобы наш кабатчик ко мне кланяться пришел да кусок хлеба просить стал.

Чорт не дослушал и побежал. Утречком, только вышел мастер на улицу, а ему говорят, что кабатчик совсем знищал: все как есть у него пропало — добро-то. Обчистили хозяина. У него в кабаке драка завелась, мура такая заварилась, что не приведи господь. Пока он туды-сюды бегал да начальство созывал, его так почистили, что только стены голые остались. Все унесли. А кто — неведомо, не дознались.

Рассмеялся мастер и говорит чорту:

— Ты мне голову не дури, драться и я мастер не последний, а обчистить такую подлюку много охотников. Такое чудо и я сделать могу — и без тебя, чертяки. Вот ты нашего хозяина-то, заводчика, значит, билимбаевского, человеком сделай — вот тогда поверю.

Поскучнел чорт, заскулил, побежал. Долго это возле хозяйского дома крутился, все чертячьи фокусы попробовал — не вышло. Вернулся к