Тайные сказы рабочих Урала - Елизавета Максимовна Блинова

жили, табачок не то что, как ныне, покуривали, а еще в обе ноздри набьют. С чего бы им картошки испужаться? Это уж так набрехано, чтобы дурость губернаторскую прикрыть. Не любили они этого, чтобы в дураках ходить. Вот и выдумали, будто старики по темноте картошку отвергали. Вовсе не так дело-то было.

Дразнить, однако, наших стариков поркой-то запретили. На это только ума и хватило у них, у начальства-то.

9. ИЗ РАССКАЗОВ СТАРИКОВ

Неизвестно откуда пошел слух, что всех государственных крестьян с их землей и имуществом будут передавать помещикам и что об этом уже есть распоряжения в волостных управах. Крестьяне решили отыскать такие грамоты и, вооруженные чем попало, стали толпами приходить к волостным старшинам и требовать грамоты. Так было и в Бродокалмаке.

Здесь старшина, как и в других местах, заявил, что никакой такой грамоты нет, потому и выдать ее не может. Такой ответ вызвал подозрение, что начальство что-то скрывает. И заодно скрывает это и духовенство.

Высшее начальство, узнав о начавшемся мятеже, высылает из Оренбурга в Бродокалмак отряд казаков. Но ввиду того, что к Багаряку сошлось много мятежников, отряд отошел.

После этого мятежники услыхали, что со стороны Верх-Течи на них идет сам губернатор, и двинулись к Верх-Тече. Недалеко от нее, на речке Басказык, они стали против войск губернатора. Тот знал, что у крестьян нет огнестрельного оружия, и выслал своих людей с предложением о выдаче зачинщиков.

Мятежники воспротивились этому, говоря:

— Казаков не побоялись, а солдаты — наши братья и дети, воевать с нами не будут.

Тогда губернатор велел сперва выстрелить холостыми зарядами. Однако, мятежники еще более укрепились в намерении сопротивляться. После этого губернатор велел стрелять картечью, и ряды крестьян сразу были расстроены. Много было убитых и раненых.

После этого по селам стали разъезжать усмирители, хватать всех, кто только чуть был подозрителен. Много при этом было убито и покалечено казацкими нагайками и солдатскими шомполами. Многих угнали и сгноили в сибирских тюрьмах и рудниках.

В сорок во втором году был бунт-от. Чо затеяли старики: требовали каку-то золоту строчку у писарей. Голову волостного продергивали по воде, по Солоданке, в водополье. Сымут все с его, на веревочку спушшают да и «сказывай, — кричат, — где эти дела хранятся у вас?» Так старшина, которого топили, он опосля медаль получил.

Будто, как отдадут нас под барина, — к этому клонилося, видно.

Шел народ с разных сторон. С Миясу, говорят, были, с Камышлова. Бадагами, вилами, топорами дралися, кто чо схватит. Я от дедушки Федула слыхал, так ножницу посадил на бадог, вроде штыка и сделал.

Сперва татара были созваны, да пособиться-то ничо не могли: прибили их да в болото сбросили. Оно и теперь «Татарско» словет.

Опосля макаровский мужик, — медаль тоже получил, — привел солдат. Втапор-то и приклонились эти все, бунтовались-то кои. Когда пушку-то привезли и народ-от сдался, так двадцать тысяч бадагов на плошшаде-то осталося. Кои разбежалися, а коих поймали, — да шибко бунтовалися, дак в Сибирь ссылали, по закону по Красноярской губерни были ссыланы.

Харловы вот там и изжили. Наш дедушко выборным был, так его скрозь строй водили: с того боку, с другого боку раз, да вдругоредь раз пять, говорят, проводили. На спине тело-то титьками даже образовалося.

Дядя Роман тоже был наказан сколько-то.

Плети таки были, вроде казацки, ишшо из проволоки.

Пушку привозили, сказывают. Тутова на плошшаде, тутока собранье народа было, — и поставили. Выстрелу-то не дали.

Отсуда — в Галькину, верст шестьдесят будет. Тамо, сказывают, с добра мужики не приклонилися. Сперва будто из холостого дали, а оне пушше полезли. А потом будто вдругоредь по-настояшшему пальнули да кромочкой народ-от и прихватили, — тоже и приклонилися.

А дьякон Ионин говорил: «Какой это бунт? Вот впереде-то будет бунт дак бунт!»

Баушка, — она умерла ста пяти лет, — рассказывала, как мужики бунтовались. Требовали от попов и писарей какую-то золотую строчку и заудельные книги. Прошел слух: что опять сделают мужиков барскими, а только царь против этого, — он-де издал какой-то указ, написанный золотыми буквами. Вот эту-то золотую строчку и требовали.

Была ли она, эта строчка, — неизвестно, только хватали попов и писарей, делали на реке проруби, привязывали попов на веревки и протаскивали от одной проруби до другой, чтобы только сознавались, куда дели золотую строчку. Это было не в одном только Колчедане, а и во многих селах. Ну, конечно, многие попы от этого поумирали.

От стариков чули, волненье было в мире, недоверье было в мире. Каки-то дела все у начальства расспрашивали, красны строчки каки-то искали. На волости нападали, попов таскали, оне в серквах запиралися. Натачивали, говорят, копья, к войне готовилися.

— Молотим, — говорят, — а досада катится.

Приходили, говорят, с течи мужики, здешних сбивали. Будто, как слыхи ходили, начальство заставляло картофь садить, под барина подбивали, а барину, верно, патоки охота была. Картофку-то раньше «бынтовшысой» звали.

После бунта-то много садили в замок, потом осудили их, скрозь строй водили. В Батуриной от девяти десятого стегали по указанию начальства. Пушки привозили, — чуешь?

Солдаты приезжали. Застегивали досмерти. Анлих Егорович Черноскулов рукава съел, пока стегали. Выдюжил.

10. ЭШАФОТ

Дед тогда мальчишкой был. Много в то время было разных наказаний! И шпицпрутенами наказывали, и сквозь строй гоняли, и палками били, и на эшафоте наказывали. Бывало это утром больше. Враз слышат — барабан где-то на улице дробь выбивает. Народ валит на базарную площадь. А по дороге тащится карета, длинная, с помостом, черным цветом окрашена. Целая тройка лошадей везет ее. На помосте стоит сам преступник, кланяется на все стороны и кричит: «Простите, народ православный!», а по бокам солдатьё идет с ружьями, и барабанщик дробь выбивает.

Вот раз едет такая карета. Кругом крик, шум, плач: «Везут! Везут!.. Нагаева везут!..» — «А за что будут наказывать-то?» — «Читай, вон на доске сверху написано: «за скрытие золота!» Сказывали, что дочь у этого Нагаева девочкой еще была, одна-единственная. Летом ягоды за огородом собирали с подругами. Напали киргизы, взяли в плен ее, а потом проводили в орду и продали бухарцам. Нагаев долго ее искал и золотишко все прикапливал, чтобы выкупить ее. Ездил в орду, нашел дочку, только ничего не вышло, она уже большая выросла и замужем за бухарцем была и по-нашему говорить забыла. Ну вот, золотишко-то у него и осталось. А раньше строго за этим наблюдали, чтобы никто золота при себе не держал, а в казну сдавал. Закон такой был. Кто-то, должно быть, донес, что золото у него