Московские карантины. Борьба с «моровыми поветриями» в XVI-XVII вв. в Новгороде и Пскове - Адриан Александрович Селин

была установлена уже и на Московской дороге, в Крестцах. Гонцов из Старой Руссы и из Лук Великих к Москве и в Великий Новгород следовало пропускать «без задержанья, иных расспрашивать накрепко». Однако простых лучан и старорушан, следовавших по дороге, следовало задерживать[117].

6 апреля 1662 г. голове заставы в Мед-ведском погосте Ивану Судакову местный священник Иван Иванов подал донос, в котором писал: «в Медветцком погосте за заставою с версту в деревни Ушне у крестьянина зарубежского выходца у Васки Прокопева умерла невестка скорою смертию без попа, а погребли тоже без попа в сопке, да того же государи, числа збежал с заставы новгородцкой казак Мишка Иванов, а слух до меня дошел, что пошел в Великий Новгород»[118]. Он тут же доложил об этих событиях в Новгород. Воевода кн. И. Б. Репнин приказал голове И. Судакову «чтоб он послал и велел в той деревни разыскать накрепко, какою смертью та дефка умерла и долго ль лежала больна или скорою смертью умерла, и велел бы ту деревню обсечь и никово пускать из деревни и в деревню не велел. А ково пошлет сыскивать, и тех бы к собе не пускал, а расспросил бы через огонь». Более того, эти записанные через огонь речи следовало посылать и читать через огонь голове заставы на Веряжском устье В. С. Мусину-Пушкину, а тот снова через огонь должен был дать информацию новгородским властям[119].

Крестьяне Медведского погоста с трудом переносили тягость карантина. В конце концов они подали жалобу на заставного голову: «Жалоба на Медведской заставы на заставного голову на Игнатья Андреева сына Судокова в том. В нынешнем во 170 м году по твоему указу поставлен он, голова Игнатей на Медведе на заставе для ради морового поветрея, да с ним же с Ыгнатьем десять человек стрельцов. И он, Игнатей, нас, сирот, на (заставе?) медветцкого выборного держал и правежем доправил пять рублев денег. Да он же, Игнатей, правит рыбы и грибов и пирогов, а нам, сиротам, рыбу взять негде и купить не добыть, потому что от нас озеро удалело, и грибов взять негде же, а пирогов печь не с чево. И держит на заставе по дватцати человек беспрестанно, а стрельцы ходят и гуляют по деревням, а караулов не караулят. Да он же, Игнатей, велел стрельцам убить после правежу, и те стрельцы по его Игнатьеву веленью того Медведцкого погоста крестьянина Куземку Евсеева убили до полусмертвия напрасно»[120].

Тогда же на «главного» голову, В. С. Мусина-Пушкина, жаловались и крестьяне дворцовых пригородных сел Ракома и Трясова. «Да он же голова Василей ем-лет с нас, сирот твоих, крестьян на караулы, и стоят на карауле день и ночь. И нам, бедным, на караул крестьян давать невозможно сверх корму и подвод». По словам дворцовых крестьян, соседние софийские крестьяне, в отличие от них, не платят на устроение заставы ничего; именно стремлением к более ровной раскладке повинностей и была обсуловлена эта жалоба.[121]

6 апреля 1662 г. голова Опоцкой заставы Иван Белеутов получил «память», подтверждающую регламент карантинной охраны. В тот же день на заставу из Пскова приехали члены Сыскной комиссии во главе С. А. Охлебаевым. В тот же день на заставу прибыл атаман копорских казаков Никита Ларионов, посланный в войска на Друю. Всех этих людей допросили через огонь, и все они показали, «что-де Божии милостью во Пскове все здорово, морового поветрея нет, а про Опочку тож сказали, что-де в Опочке морового поветрея нет». Однако заставный голова задержал их всех, так как не имел иного указания; не беря на себя ответственность поверить этим известиям[122]. Новгородские власти в ответ велели пока оставить всех этих служилых людей близ заставы и не общаться с ними иначе как через огонь[123].

В условиях карантина 1662 г. все «прочитанные через огонь» документы уничтожались (сжигались), в Москву (по всей вероятности, оберегая от заражения служителей кремлевских приказов) отправлялись сделанные в Новгороде списки, «запечатав в лист с новгородской печатью»[124].

В апреле 1662 г. псковский архиепископ Макарий просил разрешения пропустить через заставы его письмо, адресованное лично царю: «изволите велеть пропустить то письмо к великому государю бес переписки, и я велел то письмо отдать гонцу, а будет не изволите пропустить того письма, и я то письмо велел поворотить к себе, для того, что такому великому духовному делу в переписке быть нельзе». Архиепископ опасался, что его письмо, содержащее личные обращения к царю, будет прочитано кем-то лишним, при переписке его через огонь. Архиепископ свою просьбу подкреплял хорошими новостями: «во Пскове дал Бог здорово, мору нет, а которые волею Божией есть и больные, и те от болезней оправливаются, а язвы никакой не бывало», «а в городе в Опочке уездных людей померло немало от тесноты и от холоду и от голоду, город и острог небольшие, а в них уездных людей прибегало Опочецкой уезд, Велеской уезд, Вороноцкий уезд, Ржева Пустая, а как порозо(шлись) от тесноты, дал Бог здорово, а язвы смертные и каковой белезни не было, а которые крестьяня из Опочки порозъехались по своим домишкам, поляки многих побили»[125].

Заключение

Практика борьбы с эпидемиями в Московском царстве выросла, по всей вероятности, из обычных практик, существовавших в Средневековье. Тексты летописей, повествующие о масштабных бедствиях — голоде и море, — преимущественно носят эсхатологическую окраску. В них содержится мотив Божьего наказания за грехи ныне живущих и необходимого покаяния как средства избавления от беды. Во всех летописных текстах этого рода содержатся указания на массовую смертность: именно она является признаком бедствия. Нет сомнения в том, что использовались и иные, кроме молитвы и покаяния, способы борьбы с эпидемиями. Представления о том, что болезнь может передаваться через контакты людей друг с другом, а также вместе с движением документов, были еще в средневековой Руси (впрочем, не следует считать, что в этом отношении Русь серьезно отличалась от других частей света, от Европы и Азии).

Появившиеся с приходом на Северо-Запад Руси московской власти массовые источники поначалу, в первой половине XVI в., бедны сведениями о том, как вела себя власть в случае «морового поветрия». Но из посланий известного старца Филофея наглядно ясно, что власть боролась с эпидемиями путем ограничений на передвижение и массовыми захоронениями умерших в отдаленных от городов местах уже в начале XVI в. Представления о том, что лучшими средствами борьбы с распространением заразы являются карантины и огонь, создали к концу XVI в. хорошо отработанную систему ограничения передвижения людей и