Московские карантины. Борьба с «моровыми поветриями» в XVI-XVII вв. в Новгороде и Пскове - Адриан Александрович Селин

1 июня воевода кн. Д. М. Пожарский и дьяки сообщили обо всех мероприятиях в Посольский приказ и своим соседям в Псков. В отписке они писали, что запретили впускать в Московское государство кого бы то ни было от Сомерской волости и до Ладожского озера, до Свирского устья, «чтобы никоторый человек ни большой дорогой, ни малой стежкой и лесами не прошел». Одновременно приведенные к присяге лазутчики были разосланы в «здоровые» места[109].

31 мая в Тесово прибыл рекою в судне шведский подданный Иоганн Меллер с проезжей грамотой с королевской подписью. Он потребовал пропустить его для закупки хлеба в Архангельск, угрожая, что если его не пропустят, то Московское государство понесет моральные потери: «...свейской король на твою государеву милость надежен, что твое государево слово будет непременно». Голова Никита Тырков не осмелился пропустить наглеца. На Луге (видимо, в Бежанах или в Муравейно) в то время на заставе стоял сын боярский Глотов; Меллер миновал его, отказавшись повиноваться. Но Н. Я. Тырков задержал Меллера на Тесовской пристани. Новгородские власти запрашивали Москву, насколько безопасно будет пропустить шведского негоцианта, или, как любого другого, из-за угрозы распространения эпидемии его следует выслать за границу. Никите Тыркову они приказали укорять Меллера, что тот, зная «в своей стороне такое Божие посещение», все же поехал в Московское государство[110]. О Меллере в Новгороде знали; о его предстоящем визите предупредил тот нарвский гонец Юхан, который одним из первых сообщил об эпидемии в Ивангороде, однако воевода кн. Д. М. Пожарский не решился принять на себя ответственность пропустить или не пропустить его в Архангельск и запросил Посольский приказ.

В конце сентября 1630 г. известия об эпидемии привезли на Тесовскую заставу несколько купцов, возвращавшиеся в Московское государство из Швеции. Один, родом из Торопца, рассказал, как ездил из Новгорода торговать в Ревеле, причем жил в Ревеле больше 10 недель. По дороге обратно он был в Нарве, Ивангороде и Яме. В Ревеле и округе, как и в Нарве, об эпидемии не было известно ничего, ничего не было слышно и про заморские шведские города. Другой купец по имени Ки-тайко ездил торговать только в Ингерманландию — в Нарву, Ивангород и Ям. Будучи в Ивангороде, он слышал, что в Нарву приходил корабль с солдатами, присланными королем, «а тово-де не ведают, сколько людей на нем, на том-де корабле едучи померли, и тех мертвых метали с корабли в море, а то-де подлино ведаю, што оне мерли не моровым поветреем, ни язвою смирною, мерли-де з голоду с нужи с ратные». Массовую смертность объясняли голодом: «...хлеб-де у короля в полках добре дорог, а как тот корабль пришол в Ругодив и в Ыванъгород, и тех людей умели кормить хлебом и беречь, и тех людей при нас в Ругодиве и в Ыване городе не умировало никакова человека»[111]. Однако это были последние известия о «моровом поветрии», полученные в Новгородской земле.

Результат борьбы с эпидемией в 16291630 гг. был неожиданным. Контроль границы, усилившийся в связи с карантинными мероприятиями, практически не ослаб. Вся линия границы стала строго охраняться. Разумеется, с сентября 1630 г., когда прекратились слухи об эпидемии, читать документы через костер прекратили; но пересечь границу с этого времени стало чрезвычайно сложно.

Карантины на Шелони летом 1662 г.

Новые войны Московского царства с соседями в середине XVII в. продемонстрировали сходные способы борьбы с возможными эпидемиями. В середине XVII в. Псков и Новгород стали «ближним тылом» в противостоянии с Польско-Литовским государством.

В марте 1662 г. были получены известия о «моровом поветрии» в Опочке, псковском пригороде на пути в Великое княжество Литовское. Немедленно был установлен карантин. На дороге из Пскова к Новгороду и из Новгорода к Москве по погостам были установлены заставы под общим руководством В. С. Мусина-Пушкина. Основанием для введения карантина были сведения, полученные 8 марта 1662 г. в порховской приказной избе от одного из крестьян: «слышал он во Пскове от многих дворян, что в Опочке на люди моровое поветрие, а померло больше 300 человек». В наказе заставным головам было приказано обращать особенное внимание на движение документов: брать у гонцов «листы», переписывать их и первые списки оставлять у себя, а вторые отсылать на Веряжское устье к заставному голове Мусину-Пушкину, на которого было возложено общее руководство карантином в этой части Новгородской земли[112].

Заставы между Псковом и Новгородом в 1662 г.

Однако не все случаи центральное правительство могло предугадать. Продолжавшиеся военные действия и связанные с ними передвижения войск создавали свою специфику обслуживания карантина. Так, 23 марта 1662 г. на заставу на Пшаж-ском яму приехала группа иноземных офицеров — «полковник Томас Ганс да полуполковник Ирик Немин да капитан Яков Мылер да порутчики Петр Ивановской да Григорей Станкереев да полковой квар-термист да с ними их пять человек». Один из заставных голов, Иван Белеутов, взяв с иноземцев поручительство, что в Пскове «на людей морового поветрия нет и не бывало», пропустил их далее к Новгороду. Еще группа офицеров «полковники Василей Волжинской да Филип да Ортемей Росфор с полуполковники и с маеоры и со многими людьми» двигались вслед за ними. Однако голова Симон Ушаков отказывался на свой страх и риск пропускать иноземцев дальше[113]. Иван Белеутов получил выговор от новгородских властей за самочинный пропуск иноземцев в традиции той же риторики, что и в 1571 г. царь Иван выговаривал костромским властям. Вместе с тем, он оставался на службе; в том же наказе ему было велено у «новгородского пушкаря Бориска Иванова, которой приедет изо Пскова в Новгород», взять грамоты, через огонь переписать на бумагу, а самого не пропускать к Новгороду[114].

В связи с движением через заставы иноземцев возникла проблема передачи содержания грамот, написанных на немецком языке, непонятном для заставных голов и местных дьячков-грамотеев. «Немецкие» листы следовало оставлять на заставах «до указу», то есть на неопределенный срок[115].

Далеко не везде заставы действительно замыкали существовавшие дороги. Некоторые были установлены в лесных районах, вдалеке от магистральных путей. Голова одной такой заставы в Лядском погосте, Фаддей Змеев, писал новгородскому воеводе кн. И. Б. Репнину о том, что с 18 по 24 марта по дороге не проезжал ни один человек[116].

В апреле 1662 г. особенная застава