Московские карантины. Борьба с «моровыми поветриями» в XVI-XVII вв. в Новгороде и Пскове - Адриан Александрович Селин

в Антониев монастырь. Монастырь был родовой усыпальницей рода Секириных; там были погребены отец, дядя, жена и дети И. Б. Секирина. Теперь же он хотел похоронить там своего скоропостижно скончавшегося сына Савву. Но опасность «морового поветрия» ощущалась в те дни так остро, что заставный голова не решился на свой страх и риск пропустить тело Саввы Секирина в Новгород[72]. Иван Секирин писал, что его сын лежал больным около десяти дней, однако болезнь его называет «огневой» (т. е. горячкой, лихорадкой), незаразной. По словам несчастного отца, их поместье находится в десяти и более верстах от границы, и эпидемия не могла туда проникнуть. Он призвал в свидетели и заставного голову, который сам должен был видеть, что повсеместно лежат больные «огневой болезнью» люди, а также священников, причащавших его сына Савву — иеромонаха Исайю из Макарьевой пустыни и Василия Васильева из Тигодского погоста[73]. Новгородские власти разрешили Путилову пропустить Ивана Секирина с телом сына в Новгород; однако ожидать ему пришлось почти три недели[74].

А. И. Путилов отправлял своих лазутчиков преимущественно на север, в Ярвосольский погост и в Ниен. Один из них, крестьянин Пантелейко Вавилин, ходил к старосте и священнику села Воронье; те же, ссылаясь на своих крестьян, сообщали, что в «острожке в Канцах» ходит слух, что в Нарве и в Ивангороде действительно была эпидемия, но зато ее нет ни в Нотебургском, ни в Выборгском и Кексгольмском уездах.[75] 27 ноября голова Костовской заставы Андрей Путилов вновь докладывал новгородским властям. Его лазутчик, ходивший в Ярвосольский погост, сообщал 13 ноября, что эпидемии нет ни в Нотебургском, ни в Выборгском уезде; есть лишь слухи об уже переставшем «поветрии» в Нарве и Ивангороде[76].

Заставы Тигодской округи

22 ноября 1629 г. о своих достижениях в защите Волховского устья докладывал в Новгород организовавший заставу в Медведском монастыре Д. С. Пущин. 21 ноября 1629 г. прибывший к нему на заставу лазутчик Прошка Келейской рассказал о своей встрече в Ярвосольском погосте с крестьянином Ониткой, который был на Ниене. И. Келейский передал слух об эпидемии в Ивангороде и Нарве и о разрушении там моста через Нарову. Другой лазутчик, ходивший в Лопский погост, в деревни Шельдиха и Лезье, напротив, сообщал, что «поветрие» в Ивангороде кончилось и бежавший в Ям наместник Нарвы вернулся в город[77]. Это же подтвердили и другие лазутчики[78].

Тогда, в конце ноября 1629 г., новгородские власти впервые приказали смягчить режим перехода границы. Новгородцы, задержанные на въезде в Московское государство, писали в челобитной: «А ныне, государь, по твоему государеву указу з застав заставщиков сняти и в Неметцкую землю и из Неметцкой земли на Русь пропущати велено»[79].

В первых числах декабря в Ингерманландию тесовскими властями был отправлен крестьянин из д. Глебово, Иван Самуйлов. На шведской стороне, в д. Ижора Копорского уезда, он услышал (и принес в Тесово) слух, «что в Ругодиве вымерло немало поветрием, а в Ыванегороде было поветрее тако лехче Ругодивского, а на Яме-де городе было и понелося тако-де немного, а в Копорье поветрея не было, а в уездех в Ямских и в Копорских в деревнях нету-де поветрея, не слышет нигде». По его словам, сообщение внутри Ингерманландии было перекрыто заставами[80]. 8 декабря в Тесово вернулись посланные в Ингерманландию лазутчики — дворцовые крестьяне. В приграничной шведской деревне Заручье они пообщались с ездоками — копорскими крестьянами, сообщившими им о прекратившемся поветрии в Нарве и Ивангороде и о снятии внутренних застав в Ингерманландии: «...и писали из Ругодива в Копорью и в уезды, чтобы ехали в Ругодив и в Ивангород без боязни всякие люди»[81].

В конце декабря 1629 г. голова Сомерской заставы Иван Шипилов докладывал новгородским властям: «...стою я в Сомерской волости на заставе по немецкому рубежу», успел в конце ноября — начале декабря отправить несколько лазутчиков за границу. По слухам, собранным его агентами в Ямском уезде, в Нарве вымерла большая часть города, «а воеводка-де седел в то время в [Выше]городе, а в большой город не ходил, и в Ыванегороде был мор великой и померли многие люди знадбою, а мерли-де по Филипповы заговейна, а ныне-де с Филипповых заговен моровое поветрее потишело, мору на людей нет». Через две недели еще один лазутчик рассказывал, что всего в Яме умерло четыре человека, а с Филиппова заговенья нет мора ни в Нарве, ни в Ивангороде. Причину эпидемии в Ивангороде и Нарве ямские посадские люди объясняли тем, что пришедшие из Любека суда привезли «поветрие» вместе с солью и яблоками, которыми торговали любекские купцы, «и те де суды отбили назад на море»[82]. Ровно такой же слух передавал 1 февраля 1630 г. в Новгороде посадский человек, вернувшийся из Нарвы: туда-де пришли корабли с солью, и ивангородцы купили соль, привезенную на этих суднах, «и после того учали мереть и ругодивский державец велел те суда отбить прочь... а где после те суды пристали, инде и там был мор»[83].

Накануне Рождества 1629 г. в Тесовский острог поступили новые известия. По слухам, собранным в д. Суйда, в Ивангороде и Нарве с Егорьева дня эпидемия прекратилась, в Яме «поветрие» проявилось на Дмитриев день, а в Копорье и в Копорском уезде его не было вовсе. Примерно то же подтвердили крестьяне, пришедшие в Тесово из Зарецкого погоста и из Озертиц. 24 декабря стоявший на заставе в Бежанах стрелец подтвердил примерно те же сведения со слов ходившего из Бежан на заставу в Муравейне крестьянина д. Хилок Федьки Зуева.[84] Сведения о том, что в конце декабря — начале января 1630 г. «моровое поветрие» в Нарве и Ивангороде завершилось («перенялось»), почти моментально поступили через Тесово в Новгород. В первых числах января 1630 г. на Зверинскую заставу прибыл шведский гонец с грамотой; не имевшие на такой случай инструкций стражники послали стрельца с известием о гонце в Тесово, к голове Петру Обольянинову. Гонец («Ондрей»), впрочем, сообщил на границе, что в Московское государство движется посланник от короля Густава Адольфа, которого в скором времени ожидают в Зарецком остроге. Не имея приказа от новгородских властей, Обольянинов не пропустил гонца, чем вызвал его протест: гонец утверждал, что никакой эпидемии в Ингерманландии более нет. Во всяком случае, «немчин» требовал принять у него грамоту к новгородским властям; однако он был отослан назад в Заречье, а новгородские власти запросили Посольский приказ о возможных действиях в случае прихода шведских дипломатов