Московские карантины. Борьба с «моровыми поветриями» в XVI-XVII вв. в Новгороде и Пскове - Адриан Александрович Селин

на русско-шведской границе в этот период были сопряжены со спецификой организации пограничной охраны (которая была результатом Столбовского мира 1617 г. и отделила Ингерманландию, новую шведскую провинцию, от Новгородской земли). После демаркации границы на этом участке (в марте 1618 г.) серьезного режима контроля ее пересечения не возникло. Все изменили карантинные мероприятия.

С. М. Шамин в подробностях рассмотрел вопрос о том, как влияли вести из Европы о распространении там эпидемий на политику московских властей. По наблюдениям ученого, только с началом войны с Речью Посполитой в 1654 г. эпидемия распространилась в русском войске, что привело к чрезвычайным мерам, предпринятым Никоном; после этого, с 1660-х гг., московское правительство по курантам отслеживало «появление очагов заразы» в Европе (Шамин, 2011, 210–211). Однако еще в 1629 г. именно слухи об эпидемии в шведских балтийских владениях заставили московское правительство, еще не имевшее курантов и регулярных известий из Европы, предпринять меры по предотвращению чумы в приграничных областях.

С весны 1629 г. в Южной и Центральной Европе пронеслась чума. Она моментально пролетела Италию и Германию и достигла южного берега Балтики уже к октябрю 1629 г. (Делюмо, 1994, 85; Самаркин, 1976, 195). С сентября по начало декабря 1629 г. в Нарве и Ивангороде действительно бушевала эпидемия. Самый серьезный мобилизационный поворот, фактически создавший русско-шведскую границу в качестве укрепленной линии, был вызван слухом о распространении в Ингерманландии (и в Швеции в целом) «морового поветрия», впервые появившимся в октябре 1629 г., потом опровергнутым другими слухами. Очень скоро известия об этом достигли приграничных районов Московского государства, и правительство приняло срочные меры. Новгородские власти инструктировали заставных голов посылать «для вестей» только надежных крестьян и только в ближайшие к границе местности[23]. Позднее известия о моровом поветрии возникали и в мае, и в августе 1630 г., однако границы уже не открывались.

2 октября 1629 г. в Новгород пришло известие из Сомерской волости, приграничной местности в западной части Новгородчины. 28 сентября к приказчику явилась девка Авдотьица, жительница д. Корино Старопольской сотни, побывавшая на шведской стороне. Допрошенная, она показала, что в Нарве и Нарвском уезде началось «моровое поветрие» и между Нарвой и Ивангородом в целях безопасности разобран мост через Нарову. Эти известия были подтверждены в тот же день вернувшимся из Ревеля новгородским посадским человеком Артюшкой Григорьевым[24]. Источник его информации был своеобразным: он и другой новгородец Яков возвращались из Швеции вместе с нидерландским купцом «Самуйлом Леонтьевым» (купцом Самуилом Браувером) (о нем подробнее: Селин, 20146). Последний, будучи в Нарве, отправился к наместнику за проезжей грамотой и после визита к наместнику тут же передал своим спутникам, чтобы они, не мешкая, уезжали из Нарвы, так как там началось «моровое поветрие». Новгородские власти не впустили купцов в государство и выслали их за границу, после чего предупредили псковских воевод, чтобы те поставили заставы на границе с Ивангородским уездом Ингерманландии[25] (об этих мероприятиях псковских воевод мне неизвестно).

На следующий день новгородские власти (а первым воеводой в городе был боярин кн. Д. М. Пожарский) начали предпринимать решительные меры по укреплению границы. Все важнейшие дороги, сухопутные и водные, были заперты острожками и заставами. Произошло распределение участков границы, проходивших по Новгородскому уезду между заставными головами, в ведении которых находились «сторожи», т. е. маленькие караулки на проселочных дорогах и тропках.

Самый западный участок охранял Иван Захарьевич Баранов, в ведении которого было трое детей боярских, посланных «дозирать сторожи» от Сомерского острога до Тесова, а в другую сторону — от того же острога до Псковского уезда (с 4 октября его сменил И. И. Шипилов). Следующий участок ориентировался на Тесовский острог (эта застава перекрывала сухопутную Ивангородскую дорогу), где командовал голова П. С. Обольянинов; у него в помощниках было пятеро детей боярских и 20 стрельцов. Он также должен был выставить сторожи на запад — до Сомерской волости, на восток — до Тигод-ской заставы, закрывавшей дорогу из Новгорода в Нотебург/Орешек. На последней головой служил Андрей Путилов, с тремя детьми боярскими и 10 стрельцами. На западе он сходился с зоной ответственности Тесовского острога, на севере — с Лавуйской заставой, закрывавшей дорогу между Ладогой и Нотебургом/Орешком. Там головой был назначен Василий Неелов. Ему было поручено взять из Ладоги двоих детей боярских и 10 стрельцов и казаков и охранять пространство от зоны Тигодской заставы до Волховского устья. На Волховском устье заставой стоял Д. С. Пущин, также с двумя детьми боярскими и 10 стрельцами и казаками из Ладоги.[26] На этом охраняемая линия границы осенью 1629 г. кончалась; только весной она была продолжена на восток. Стрельцы, отправленные из острожков на дальние заставы, должны были правильно снабжаться. По жалобе стрельцов в декабре 1629 г. заставному голове в Тесове было приказано отправить на небольшие сторожевые посты крестьян с санями, для подвоза сена и провианта[27].

Заставы вдоль русско-шведской границы в 1629–1630 гг.

Ладожский воевода В. Ф. Неплюев получил указание обеспечить назначенных на заставы Василия Неелова (на Лавую) и Дмитрия Пущина (на Волховское устье) стрельцами и казаками (по 10 человек на заставу). Воеводе предписывалось не пропускать едущих из Швеции русских и «немецких» купцов с товарами и не селить их в Ладоге и отправить за границу посадских людей в качестве лазутчиков[28].

Большого энтузиазма мероприятия Д. С. Пущина по закрытию границ у сельского населения не встретили. То же самое было и в других местах. Посланный Пущиным в Маасельгский погост казак Оська Пиркинский не смог получить у приказчика в поместье дьяка М. И. Милославского крестьян для службы на заставе, причем приказчик, пользуясь, вероятно, авторитетом своего господина, ответил резко: «...ранее не давали и впредь не будем давать»[29].

Исполнительный Пущин не только преградил дорогу возвращавшимся в Московское государство торговым людям — новгородцам Острату Богомолову, Степану Боброву, Ивану Гаврилову, но и возвратил на границу приехавших из Швеции ладожан — Темку Игнатьева и Василия Лешкина[30]. В допросных речах задержанных говорилось, что ни с какими признаками эпидемии в Шведском королевстве они не сталкивались, однако новгородские власти отказались этому верить и писали Д. С. Пущину: «...про моровое поветрее они тебе не сказали воровски для того, чтоб им проехать в Великий Новгород». Воевода кн. Д. М. Пожарский настаивал на высылке их назад за границу[31].

За задержанных купцов перед воеводой ходатайствовали их новгородские товарищи. Они жаловались на скорбное положение неудачников: те стоят в Волховском устье, «а к берегу не припущены», теперь суда в Московское государство не пропускают, а «в судех ездити не уметь». 29 октября воевода вынес резолюцию: «...отписати на заставу, велеть поставити