Московские карантины. Борьба с «моровыми поветриями» в XVI-XVII вв. в Новгороде и Пскове - Адриан Александрович Селин

Тесове войско весь рассматриваемый период возглавляли кн. В. В. Булгаков-Голицын и окольничий кн. И. В. Великого-Гагин). На специальной засеке дворянин Иван Старого-Милюков копировал все привозимые из зараженных мест грамоты, отписки, допросные речи, эти копии пересылались в Новгород. Там, в приказной избе, при воеводе боярине кн. В. И. Шуйском (будущем царе) они копировались еще раз, а списки, сделанные в Новгороде, отправлялись в Москву. Следующая застава, где, вероятно, списывались уже сделанные в Новгороде списки, была в Вышнем Волочке, куда некоторые расторопные гонцы добирались из Новгорода за один день[13]. Оседавший в Новгороде пласт документов (списки посольских отписок, сделанные в Тесове, подлинные отписки из Тесова от воевод кн. В. В. Голицына и кн. И. В. Великого-Гагина, отпуски отписок из Новгорода в Москву), однако, не уничтожался, но сохранился в составе столбца[14].

Еще одна застава была тогда поставлена на перевозе через Лугу в районе Яма. В одной из грамот в Посольский приказ воевода П. Н. Шереметев описывает: «И до Росоны-реки, а судов выбрали сколько мочно лутчих, которые суды поставлены у Ямы, а не в заповеду и (мы велели) за заказом посадити в судех пеших стрельцов з головою до пятисот человек или сколько мочно, сколько судов выберетца, а будет суды в заказе у Ямы, и нам бы... (их и)мати и людей стрельцов не сажати в них, а только суды не в заказе, в здоровых местех стоят, и нам бы взяти суды под стрельцы». По всей вероятности, где-то в этих краях были и очаги эпидемии, так как воеводе П. Н. Шереметеву предписывалось узнать, из каких именно мест, «заказных» или «здоровых», он будет брать необходимые для перевозки стрельцов лодки[15].

Эпидемия в районе Тявзинских переговоров.

На карте отмечены местности,

где была организована борьба с эпидемией

Существование застав и этой системы переписывания важнейших документов через огонь давало возможность дипломатам уходить от ответственности перед начальством. Так, явно допустившие дипломатическую ошибку послы окольничий М. Г. Салтыков с товарищами оправдывались перед Посольским приказом, что они «свейским послом того не говаривали, что бес Корелы нам учинити перемирья, нечто будет прописали на заставех»[16]. И наказания они не понесли.

Другой очаг эпидемии был в районе Копорья: «И ис Копорье, государь, нам, холопем твоим, воевода Василей Белеутов с товарищи посылают редко и не помногу, а пишут нам, холопем твоим, что подвод под запасы взяти не с ково, потому что новые деревни от поветрея позаперты, в которых деревнех было поветрее преж сего»[17]. Возможно, поветрие бушевало и в Ивангороде. В конце октября 1592 г. тамошний воевода, окольничий кн. Ф. И. Хворостинин, отправил в Москву списки умерших пушкарей, предполагаю, что от эпидемии[18].

Дьяка Постника Дмитриева, одного из ключевых участников переговоров в Тявзине, которого шведские уполномоченные в грамотах именовали «думный канцлер», несправедливо «повышая» его в чине, кто-то обвинил в том, что он посылал своего духовника «в поветреные места больных людей понавливать и мертвых хоронить и от того деи поветрее в полкех учинилось». Таким образом, действия П. Дмитриева могли рассматриваться как злостное нарушение карантинных мероприятий. Дьяк вынужден был слать оправдания в Посольский приказ: «и я, холоп твой, по твоему государеву крестному целованью своего черного попа в поветреных местех ни одного больного человека понавливати не посылывал и мертвых хоронити не веливал, и то, государь, на меня, холопа твоего, писали к тебе, ко государю, или извещали ложно или по не-дружбе». По его словам, у него даже не было времени куда бы то ни было посылать своего духовника, так как после приезда послов в Тявзино тут же начались переговоры (на самом деле — спустя почти три недели). В этой спешке, писал в Москву дьяк П. Дмитриев, он оставил своего духовника в обозе, догнавшем посольство только через шесть дней, уже в Ивангороде. А безымянный духовник дьяка, «сказывают, едучи на дороге в монастыре на Зверинце без моего ведома отпевал над сыном боярским да над попом да над пономарем, а погребены, государь, они, сказывают, были до тех мест больши трех недель». Однако по дороге «черный поп» заболел «студеною болезнью», т. е. простудой. Однако дьяк, как только увидел простуженного попа, то сразу отослал его в деревню, находившуюся под карантином, где тот лежал пять дней и на пятый день скончался. Дьяк писал: «и тою болезнью в той деревне и не стало, а не по-ветреною, и умер не у меня в станишку». Судя по всему, эпидемия и просто простудные осенние болезни гуляли по этой части Ингрии в сентябре — октябре 1592 г. Дьяк писал: «мерли... во многих деревнях около полков многие люди и в полкех изрывом мерли ж до нашего... приезду в передовой полк, и поветрея, государь, от меня, холопа твоего, никакого не учинилось». Дьяк, уверенный в своих словах (или в том, что он найдет свидетелей в подтверждение своих показаний), просил Посольский приказ о следствии. Впрочем, оно не состоялось[19]. П. Дмитриев отправил свою челобитную в приказ (на имя царя Федора Ивановича), и дословную копию этой челобитной — «государеву слуге и конюшему боярину» Борису Федоровичу Годунову[20], который, вероятно, пристально следил за ситуацией вокруг переговоров в Тявзине.

10 ноября 1592 г. послы писали в Москву, цитируя свой наказ, который им был дан в Москве в преддверии того, как направить их в земли, где бушевала эпидемия: «как у нас учнет Бог миловать от поветреные болезни и в котором месте мы, холопи твои, учнем стояти, и нам бы о том к тебе, к государю, от-писати». Послы докладывали, что в их свите «поветрея нет, дворяне и дети боярские и всякие люди, которые посланы с нами, холопи твоими, для посольского дела на съезд, и людишка наши, дал Бог, здорово»[21].

В конце ноября 1592 г. ушедшие в ходе «дипломатического танца» — разрыва переговоров со шведской делегацией окольничий М. Г. Салтыков и другие послы снова писали в Москву, что они отошли от р. Наровы в дворцовое село Казимиров Котел, неподалеку от крепости Ям, «а Казимиров Котел, государь, место здоровое, моровое поветрее в нем и в деревнях около Котла, где стояли твои государевы дворяне, не бывало»[22]. Надо сказать, что хотя переговоры в Тявзине продлились почти до конца января, но после Рождества информация об эпидемии пропадает из источников. Карантинные меры, предотвращавшие попадание подлинных документов из рук в руки, продолжались до самого завершения переговоров.

Русско-шведская граница

в 1629–1630 гг.

Борьба с «моровым поветрием»

Особенности установления карантина