От куртизанки до принцессы - Айрин Валери

У выхода на высокой лестнице, я краем глаза внизу увидела Никеля. Первый поклонник, некогда столь самоуверенный, теперь стоял рядом с отцом. Его лицо было искажено от обиды, покрыто заживающими ссадинами и свежими синяками. А, еще на лбу был заживающий ожег, который выжег передние волосы на его голове. Он уставился на меня, широко распахнув глаза от изумления.

Я лишь бросила на него короткий высокомерный взгляд — холодный, пренебрежительный — и тут же отвернулась, больше не удостоив его вниманием.

Но боковым зрением я видела, как он злится и бесится, об этом говорил язык его тела. Сжатые кулаки. Злобное и обиженное выражение лица. Он напрягся, словно в желании напасть на меня.

И этот вид вызвал у меня радость, а за тем и улыбку. Я перестала смотреть на него боковым зрением. Я знала, он сейчас смотрит… смотрит на мою улыбку, на то, что я на него не смотрю.

Мы подошли к роскошной карете, украшенной гербами. Дождь к этому времени стих, лишь накрапывал мелкими каплями, оседая на бархатной обивке.

* * *

Франц не мог оторвать взгляда от Лауриетты. В ней было что‑то особенное — она не пыталась понравиться, не кокетничала, не играла. В её чертах, в манере держаться чувствовалась внутренняя сила, настоящий характер.

И именно это делало её по‑настоящему завораживающей. Франц вдруг осознал: если брат откажется от неё, он сам сделает ей предложение. Без колебаний.

— Спасибо, — она повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. Просто, открыто, без тени кокетства. В её взгляде читалась такая искренность, что на мгновение у Франца перехватило дыхание.

Франц опустил взгляд, и в памяти всплыли слова Вильяма: «Спрятать девушку в дальнем старом поместье. Забыть о ней — до тех пор, пока не удастся воспользоваться землями». Мысль об этом заставила его внутренне содрогнуться. А после её тихого «спасибо» на душе стало так стыдно, что неприятный ком подкатил к горлу.

— Мадам… — начал было принц, но запнулся.

— Прошу вас, Франц, зовите меня Лаури, — мягко перебила она.

Её взгляд был удивительно тёплым, почти домашним — словно она знала его много лет, а не встретила лишь неделю назад. Она сама произнесла его имя — так просто, без церемоний, — и без колебаний перешла на «ты». Франц почувствовал, как кровь прилила к щекам: это было вопиющим нарушением этикета, совершенно не принято в их кругу. Но именно эта непринуждённость, это дерзкое пренебрежение правилами отчего‑то отозвалось в душе трепетным восторгом. Он вдруг осознал, что не испытывал ничего подобного — ни с кем другим.

— Лаури, — произнёс он её имя, словно пробуя на вкус — и вкус этот был: нежным, милым, ласковым. Оно отозвалось внутри него теплом, которое медленно разливалось по груди, согревая душу одним лишь звучанием.

Франц внутренне собрался, стараясь не выдать охвативших его чувств. — Вы не боитесь? Ведь после такого жеста ваша семья отвернулась от вас… Вильям воспользуется землями и оставит вас. Вы останетесь одна. — На мгновение он испугался собственных резких слов, в сторону этой девушки. Перегнул. Он хотел только спрятать чувства, а вышло, что он пылко наговорил ей, просто, гадостей. Грубо, резко, отвратительно! Он почему-то не смог удержать своих эмоций? Ему стало мерзко от самого себя. «А если она сейчас расплачется! Дурак!» — Он стал ругать себя, но…

Она взглянула на него — на мгновение замерла, будто взвешивая его слова, а затем расхохоталась. Смех звучал легко и звонко, словно Франц только что рассказал самую нелепую шутку на свете. Он растерялся, не понимая, откуда такая реакция: в её веселье не было ни капли горечи или обиды — только чистая, почти детская радость.

Когда смех стих, она коротко ответила:

— Нет.

Её глаза всё ещё улыбались, искрились каким‑то внутренним светом, и любовью. Этот взгляд, полный безмятежной уверенности, ударил Франца в самое сердце — точно молот, с удивительной, пронзительной силой. В этот миг он осознал нечто новое, неизведанное. Он понял, впервые в жизни он потерял голову. От неё…От этой девушки... От невесты брата…

— Эй, кучер! — резко крикнул Франц, стараясь скрыть волнение за громкостью голоса. — Вези нас во дворец!

— Простите, принц Вильям приказал… — начал кучер.

— Во дворец! — твёрдо перебил его Франц.

— Слушаюсь, ваше высочество, — отозвался тот и взялся за вожжи.

Глава 8. Замок

Глава 8. Замок

Дворец всё ещё находился в процессе реставрации, и следы недавнего нападения явственно проступали сквозь попытки вернуть ему былую славу. Недели усердной работы оказались слишком малым сроком, чтобы стереть память о разрушительном штурме — каждый камень словно хранил эхо минувших событий.

С парадного ракурса здание и с одного края, выглядело величественно и несокрушимо: мощные каменные стены, увенчанные зубцами, стрельчатые окна с витражными стёклами, горделиво вознёсшиеся шпили, устремлённые в небо, как молчаливые стражи. Свет луны играл на уцелевших декоративных элементах, подчёркивая благородство линий и величие замысла древних зодчих.

Но стоило обойти дворец сбоку — и картина разительно менялась. Одна из угловых башен была снесена полностью: её обломки грудами лежали у основания, а рядом зияла прореха в стене, через которую виднелась внутренность бального зала — некогда роскошного, а теперь превратившегося в печальное напоминание о былом великолепии.

Внутри зала царило запустение. Потрескавшаяся штукатурка местами отвалилась, обнажая слои старой кладки разных эпох — словно страницы каменной летописи. Кое‑где осыпалась лепнина, оставив неровные сколы на стенах. Балдахины над нишами провисли, превратившись в лохмотья ткани, тронутой плесенью. Паркетный пол был изрыт следами тяжёлых сапог, кое‑где доски вырваны с корнем. Опрокинутые столы и стулья валялись в беспорядке, некоторые переломаны пополам. По полу были разбросаны сухие лепестки и стебли — остатки цветочных композиций, когда‑то украшавших зал. Они лежали, словно на забытой могиле, напоминая о празднике, оборвавшемся в один миг.

В воздухе витал запах сырости и пыли, смешанный с едва уловимым ароматом гари. Сквозняк, проникающий через пролом, шевелил обрывки ткани и гонял по полу засохшие листья. И всё же сквозь эту картину разрухи проступало что‑то неуловимо величественное — словно дворец, даже раненый, не терял своего достоинства и ждал часа возрождения.

— Мы расположились во второй части замка, — пояснил Франц. — Там всё сохранилось в первозданном виде: парадные покои, галереи, библиотека. Пострадал