Ассари для нага - Алиша Михайлова

— Еда остынет, — прошептала я, не разрывая поцелуя.

— Пусть остывает.

Глава 7

Глава 7

Император Сайхан

Я помедлил ровно на один удар сердца , её сердца, чувствуя, как дрожит воздух между нами. Пусть остывает, — сказала она шёпотом, не разрывая поцелуя, и я с торжеством осознал: растворяется. Во мне.

Моя ладонь легла на её затылок, пальцы зарылись в мокрые пряди, и я ответил на поцелуй так, как хотел с той самой минуты, когда она вошла в мои покои. Глубоко. Жадно. Без остатка.

Её вкус сводил с ума. Сладость и соль, жар и упрямство. Она целовалась так же, как жила: отчаянно, честно, без оглядки. Язык, что обычно болтает без умолку, теперь встречался с моим, и каждый раз это было похоже на битву, где никто не уступает, но оба пьяны от схватки.

Я нависал над ней, чувствуя, как трава проминается под нами. Влажная земля холодила чешую хвоста. Мия выгнулась навстречу, и её тело раскрылось подо мной, как раскрываются навстречу звёздам те самые цветы, что мерцали сейчас у кромки воды.

Хвост скользнул выше, обвил лодыжку и замер, сжимая, не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала: он здесь. Я здесь.

Мокрое платье осталось лежать у пруда. Ёе кожа была влажной и тёплой, покрытой мурашками от ночной прохлады и желания. Мои губы скользнули ниже. Шея. Ключица. Там, где билась жилка, я задержался дольше, чувствуя языком её пульс. Частый. Сбивчивый. Прекрасный.

— Сайхан… — её шёпот сорвался в стон, когда мои пальцы прошлись по внутренней стороне бедра.

Я не ответил. Не мог. Все слова, что вертелись на языке, казались неправильными, недостаточными. Ты прекрасна? Слишком мало. Я хочу тебя? Слишком очевидно. Ты моя? Она не вещь, чтобы быть чьей-то, даже моей. И всё же, когда мои пальцы скользнули туда, где она была горячее всего, где влага говорила о желании, которого она больше не скрывала, во мне поднялась волна собственнического, тёмного, древнего чувства. Моя. Пусть не по закону этого мира. Пусть не по титулу. По факту её участившегося дыхания, её пальцев, сжавших мои плечи, её бёдер, что подались навстречу моей руке.

Один палец, затем второй, я находил ритм, заставлявший её выдыхать сквозь зубы, изучая, запоминая каждый отклик. Она была невероятно узкой, и каждое моё движение внутри неё, каждый толчок, отдавался дрожью. Язык описал круг вокруг её соска, и она вскрикнула, подалась бёдрами вперёд, насаживаясь глубже. Мои пальцы сжимало жаркой, влажной теснотой, так, что даже чешуя на тыльной стороне ладони, кажется, нагревалась.

— Пожалуйста… — выдохнула она. — Ещё…

Пальцы ускорили ритм, хвост скользнул выше, под колено, приподнимая бедро и позволяя войти глубже.

Я хотел её. До одури. До дрожи в чешуе. До боли там, где тело переходит в хвост и под бронёй уже пульсировала готовая излиться сила. Но моя судьба никогда не отличалась милосердием. Не в бою. Не в политике. И, как выяснилось, не в любви. Мы были несовместимы. Наг и человек. Моё тело устроено иначе. Там, где у людей плоть, жар и проникновение, у меня начиналась чешуя. И под ней иное. Созданное не для женского лона. Мы не совокупляемся, как люди. Мы не… совпадаем. Я не мог дать ей того, что дал бы мужчина её мира.

Она не знала. И я не…, нет. Не сейчас. Не тогда, когда она наконец перестала смотреть на меня как на чудовище.

Я сжал зубы и заставил хвост замереть, хотя он уже скользил вверх по её икре, повинуясь инстинкту. Опустил голову ниже и прижался языком к самой чувствительной точке, той, что заставляла её вздрагивать и вскрикивать каждый раз, когда я касался её там. Её вкус заполнил меня, густой, терпкий, какой бывает только в минуты крайнего возбуждения. Язык нырнул глубже: внутрь, в жар, в дрожь.

Пальцы внутри неё ускорили ритм. Хвост обвил талию, приподнимая бёдра навстречу моему рту. Она закричала, громко, не сдерживаясь, и этот крик разнёсся над водой, вспугнув светящихся мошек, что дремали на листьях.

Бёдра сжали мою голову, спина выгнулась дугой. Моё имя срывалось с её губ снова и снова, как молитва, как заклинание, как единственное слово, что ещё принадлежало ей. Пальцы на моих плечах расслабились, превратившись из хватки в ласку. Я чувствовал, как её тело отпускает напряжение, волна за волной, и впервые за эту ночь ощутил собственное так остро: всё ещё стиснутое, голодное, неутолённое. Ей было хорошо. Мне невыносимо. Но это не имело значения. Я заставил себя выдохнуть. Убрал с лица всё, что она не должна была увидеть. И только тогда поднял голову и посмотрел на неё.

Мия лежала на полотенце, раскинув руки, и смотрела в небо, туда, где в прорехах крон светились звёзды. Капли воды всё ещё блестели на её коже. Ресницы подрагивали. Губы припухли. Она была прекрасна так, что мир на мгновение утратил значение. Осталась только она.

Мия

Я лежала, чувствуя, как его хвост всё ещё обнимает мои ноги, тяжёлый, прохладный, живой. Звёзды в прорехах крон стали бледнее, вода в пруду уже не светилась, а просто мерцала, как обычная вода перед рассветом.

Есть хотелось зверски.

Покосилась на столик у пруда. Тарелки стояли нетронутые. Желудок заурчал так громко, что я почувствовала, как хвост на моих ногах дрогнул.

— Ты обещал меня накормить, — сказала я, не поворачивая головы.

Хвост нехотя разжался, я села, кутаясь в сбитое полотенце, схватила ближайшую виноградину и отправила в рот. Сайхан лениво приподнялся на локте, взял с тарелки ломтик мяса. Прожевал. Запил вином.

— Вкусно? — спросила я.

— Я приказал подать лучшие блюда, было бы странно, если бы мне не понравилось.

— Ты невыносим.

— Ты уже говорила.

Некоторое время ели молча. Сайхан лежал, закинув руку за голову, и смотрел на то, как я ем. Я чувствовала его взгляд кожей, но не оборачивалась. Наслаждалась вкусом и этим странным моментом, когда мы вдвоём и больше ничего не нужно.

— Завтра начнётся твоё обучение, — раздался голос за спиной.

Я чуть не поперхнулась виноградиной. Обернулась. Он лежал всё в той же позе, закинув руку за голову, но теперь смотрел внимательно, цепко.

— Какое ещё обучение?

— Ты Ассари. Ты должна знать историю Империи, политику, этикет. Всё, что знаю я.

— А если я