Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Потом Витя стал рассказывать о встречах — знакомствах с главными редакторами и какое кто из них произвел на него впечатление: «Кабинет у Александра Трифоновича Твардовского просторный и сам он большой, светлый, в белой рубашке. Лицо добродушно-серьезное. Поздоровался, пригласил проходить, садиться. Речь шла о моем рассказе „Бурелом“. Он не навязывал своего мнения, не разговаривал покровительственно. Меня поражал его проницательный ум. Говорил о природе и человеке, в каком положении и состоянии внутреннем мог быть человек, оказавшись наедине со стихией, как бы случайно, но выделял в рассказе главное… хорошо, умно говорили с удивительным знанием дела. Я люблю его как поэта, считаю самым большим поэтом и самым умным редактором…»

С Симоновым Константином Михайловичем Витя, к сожалению, познакомился, когда он был уже очень тяжело болен и все-таки при этом ознакомился с рукописью «Зрячий посох», где большое место занимает его бывший и уже ушедший из жизни друг Александр Николаевич Макаров. И разговор был непродолжителен, опять же из-за болезни Константина Михайловича.

Встреча со вторым крупным редактором, Федором Ивановичем Панферовым, возглавлявшим журнал «Октябрь», проходила уже несколько по-иному. Когда, говорит, я вошел в кабинет, он сидел за столом и вставлял в мундштук сигарету. Поздоровался и спрашивает, чего я в Москве делаю? Учусь, говорю, на ВАК. А он: «Ну и зря. Я тоже учился, но через три месяца меня выгнали. И правильно сделали. Я за это время „Бруски“ написал». А в разговоре сказал: «Ты нам давай добрый рассказ, плохие у нас свои пишут…» Разговаривали минут пятнадцать и все время перемежались: то о литературе, то о людях, то о чем-то совсем другом.

Третий крупный редактор на моем пути был редактор журнала «Молодая гвардия» Василий Дмитриевич Федоров, замечательный поэт. С ним были не очень близко, но знакомы, встречались не раз и не два, и в компаниях, и на каких-то заседаниях. Но когда я пришел к нему как к редактору журнала, его тон, его высокомерие, какая-то недовольность или усталость от всяких этих авторов привели меня в уныние, даже сам его вид. И уходил из кабинета с грустным чувством: «Вот что может сделать с нормальным хорошим человеком и поэтом власть, занимаемый пост и вообще должность…»

После обеда ходили в лес. В лесу прелестно, под ногами хрустит снежок, ярко сияет солнце и слепит глаза. Будто весной.

Однажды завтракали и слушали по радио передачу о Лермонтове. Витя слушал, слушал, а потом сказал, что литературоведы, влюбленные в своих поэтов, так о них говорят, будто сами стихи читают: проникновенно, возвышенно, с волнением. Нам, говорит, на Высших литературных курсах профессор Архипов читал Лермонтова, Некрасова и Тургенева. Тургенева он, правда, разносил, так звонко и очень убедительно его «рассказывал». И продолжал: вообще, студенты литинститута за пять лет обучения там могли бы получить прекрасное эстетическое образование. К сожалению, за малым исключением, они богемничают, фрондируют и после выходят теми же невеждами, только более развязными…

Когда приехали в город, Виктор Петрович зашел в Союз писателей, там поддатый Лева Давыдович сказал: «Витя, город наш деградирует день ото дня. Вот ремонтируют улицу Ленина, сносят все, что было лицом губернского города; ни одного деревца не оставили — все под корень. Зелень, дома, памятники старины, парк, заложенный в память о погибших воинах…»

Витя уже написал обо всем этом в очерке «Осенние раздумья» в журнал «Смена». Дочитав «Восточный поход Муссолини», сожалел что не прочитал это перед написанием «Пастушки», — кое-что добавил бы: в памяти возникло. А может, и не надо — там и так достаточно мрачных мест. Спустя время говорил что пока не может решить: от первого или от третьего лица писать роман. Композиционно-то все обдумано, все сложилось, можно садиться писать. А рассказ о Мите Сазонове, которого расстреляли (показательная казнь) свои же, уж после войны… писать не буду. Вот он уж покойный, но никто из оставшихся в живых не помянет его добрым словом — такой был злой, трусливый и мерзкий человек.

Надумали покидать Быковку. Накануне Виктор Петрович вчерне закончил рассказ «Ночь космонавта» — задумал-то как новеллу, но получился большой серьезный рассказ. Работы над ним много — переписываться и перепечатываться рассказ будет не раз. Прочитал, и пошли в лес — прощаться с природой.

Пришли на берег. Переправа уже не работает. Решили идти на Алебастровую — не шли, а карабкались по скалам, цепляясь за обледенелые чахлые кустики. Однако, хоть и натерпелись страху, дошли, и нам повезло: минут через пять-десять подошла электричка. Чай во фляге застыл, Витя грел его то за пазухой, то на обогревательной трубе. Поели немного. На остановке в вагон вошли военные и среди них один — Лермонтов! Ни дать, ни взять… Опять заговорили о поэте, о книге Ивановой «Друзья истинные и мнимые»…

В дороге, когда карабкались по обледенелым крутым скалам, вспотели, в электричке замерзли. Говорю, что по дороге: надо бы купить вина… Потом Витя спросил, чего я видела во сне? Говорю: «Скалы» — и стала рассказывать, как я его умоляла: «Витенька, миленький! Давай карабкаться вверх…»

Когда не стало среди нас Коли Рубцова, мы все были в горькой растерянности и только тогда с полной остротой и болью поняли, как он нас всех объединял и как всем нам стало без него плохо. Необъяснимую вину, тяжесть в душе и сердце переживали все вологодские писатели после кончины Николая Рубцова. Когда встречались — хоть в Союзе писателей или у кого из нас, — разговоры вольно или невольно сводились к горю, даже началось было, когда один вдруг недобро обвинит другого, что ты с ним больше и чаще пил, а беду отвести не смог, не захотел…

И стали помаленьку-потихоньку разъезжаться кто куда. Василий Белов уехал к себе в Тимониху, Коротаев — тоже в свою деревню, Боря Чулков поехал в Москву — вроде в одном издательстве ему предложили перевод книги, Саша Романов отправился в родную деревню Воробьеве, сказал, что попытается работать, если сможет.

Мы собрались и поехали на Урал, в Пермь и в Быковку. Витя на день остался в городе — сделать кой-какие дела да повидаться, а мы с племянником Толей сели в электричку, доехали до Новых Лядов, там пересели на автобус, чтоб добраться до старого поселка, который почти целиком ушел на дно рукотворного моря. Пешочком, по торной дороге перешли море, там, полем, через лог, и вдали уже показались дома быковские, сердце удивилось приятно, прибавили шагу