Дневник добровольца. Хроника гражданской войны. 1918–1921 - Георгий Алексеевич Орлов

транспорт и вскоре провел и нас туда. Тут новое несчастье; офицеров еще кое-как пропустили туда, но солдат наших категорически отказывались брать. Это было чрезвычайно неприятно и тяжело. Они шли всё время с нами и вдруг их бросают. Разве не правы они были, когда предчувствовали это и разбегались? Мы уже сами хотели, чтобы не оказаться перед ними подлецами, слезть и остаться с ними, но в это время достали веревку и стали их вытягивать незаметно через борт. Таким путем мы втащили всех наших.

3-й полк, который прибыл позже нас, уже не имел совсем возможности погрузиться сюда. Полковник Манштейн делал всё, чтобы куда-либо погрузиться, но ничего не мог сделать. Он хотел погрузить его на транспорт Алексеевской дивизии, но на это не дал разрешения начальник дивизии генерал Третьяков[179], мотивируя это тем, что транспорт больше поднять не может, хотя там было еще место, куда можно было втиснуться. Тогда Манштейн вызвал его на дуэль и после того как тот отказался, он стрелял в него и заявил, что всё равно в Севастополе пристрелит его как собаку.

Часов в 8 вечера погрузка на наш транспорт была прекращена. Когда начдиву Витковскому[180] сказали, что остается еще много народу на пристани, он заявил: «Ну что ж, останутся красным». Говорят, что последнее время Новороссийск, в буквальном смысле, наводнился дезертирами, которые тоже стремились уехать с нами. Они под видом солдат пролезали на все транспорты и заняли очень много мест, совсем не для них предназначенных.

Под вечер было зажжено несколько складов с патронами. На зареве пожара бродили голодные, одиночные лошади по набережной, и у пристани толпился уже отчаявшийся, но еще что-то ждущий военный люд. И тех и других забыли и бросили на произвол судьбы. Больных и раненых тоже, конечно, не сумели взять. Когда я подымался на транспорт, пропускавший меня офицер сказал: «Идите в трюм или на ту сторону, потому что эта банда откроет огонь по пароходу, если мы ее не сможем погрузить». Кого он назвал «бандой»? Нас самих он назвал так, ведь это были наши. Если бы нарочно стремились вывезти из Новороссийска как можно меньше, то едва ли могли оставить больше, чем сейчас. А между тем, всё можно было бы сделать как следует.

Наши части пришли туда в полном порядке и вооружены. Никакой паники среди воинских частей совсем не было. Растерянность и паника царили в штабах. Новороссийск можно было легко защищать несколько дней. Ведь на дивизию приходилось всего только 3/4 версты. Поставь всю артиллерию на позицию (бригада в 8 батарей приходилась на тех же 2 версты фронта), и пусть кто-либо попробует подойти. Если решено было бросить старые пушки, то можно было погрузить хотя бы новые, погрузить всех лошадей, которых в Крыму ни за какие деньги не достанешь. Если мало было транспортов, то можно было бы удерживаться в таком случае до тех пор, пока подойдут еще, и вывезти колоссальное количество обмундирования, снарядов, снаряжения, амуниции и пр. Не хватает слов, чтобы сказать о всём том, что там делалось и что было зря, именно зря оставлено. Всё можно было сделать при том наличии сил, колоссальной артиллерии, громадного числа бронепоездов, танков, бронемобилей, судовой артиллерии. Когда бы всё было погружено, можно было бы испортить пушки, которые стояли на позиции, сбросить их хотя бы с гор, погрузиться самим в порядке после солидного артиллерийского тарарама, который можно было бы устроить на прощанье, и с честью уехать. Генерал Кутепов был назначен начальником Новороссийского «укрепленного района» и ничего похожего не сделал. Новые пушки так и остались на набережной, снарядами было всё завалено. Некоторые батареи довезли свои пушки до самой набережной и в этой неразберихе даже не сбросили их в море, что было уже очень просто сделать. Теперь только можно было увидеть по количеству оставленного, как широко нам помогали англичане. Мы даже в глаза не видели многих из тех вещей, которые были предназначены для армии. Спасибо нашим русским, от души спасибо за заботу о фронте. То, что полагалось, и того не давалось. Целые вагоны были брошены с шоколадом, духами, коньяком. Короче говоря, всего ведь невозможно перечесть, было брошено буквально всё имущество нашей некогда сильной армии.

Чувствительнее всего — это потеря лошадей… Их собирали 2 года, и действительно лошади были приличные, и теперь в один день бросить несколько десятков тысяч коней. Это разгром, от которого мы уже не в состоянии будем оправиться. После наступления темноты, в лучах прожектора, по временам освещавшего горы, можно было видеть, как туда вереницами подымались главным образом конные. Они уходили в горы, уже не надеясь попасть на суда. Всё было тихо. В трех местах что-то горело; слышны были только отдельные ружейные выстрелы, да англичане куда-то изредка пускали по одному снаряду. Еще до нашей погрузки к нашему начальнику дивизии протискивался корнет Степанов от Барбовича, который заявил, что если не разгрузят улицу настолько, что можно будет пройти его коннице, то он сейчас же делает заезд левым плечом, снимается с фронта и начинает грузиться. Чем это кончилось, мне неизвестно. На душе от всей этой картины тоскливо и мрачно. Кроме того, мы все ничего не ели с 11 числа, двигались без сна всё это время по такой дороге и с такими переплетами с Неберджаевской, а тут еще на этом «Екатеринодаре» ни сесть, ни встать в такой давке. Жажда прямо измучила, а воды не достать. В общем, всё как нельзя лучше. Что-то ждет нас в Крыму…

14.03.1920. На рассвете мы двинулись. На пристанях делалось что-то ужасное. Взрослые люди стояли и плакали от отчаянья, многие бросались в воду, иные стрелялись. Осталось много народу, главным образом Донцов. Когда мы тронулись, я почему-то вспомнил одну песенку и промычал ее начало: «Плачьте, красавицы горных аулов, правьте поминки по нас; вслед за последнею меткою пулею мы покидаем Кавказ».

Около 10 часов красные начали входить в город. Они было заняли уже ту пристань, с которой мы грузились, но огнем судовой артиллерии, их оттуда выбили. Некоторые из наших пробовали отстреливаться, но Донцы сдавались и не давали стрелять, в это время отходили последние транспорты. Некоторые умудрялись выехать на лодках, и там уже их подбирали на суда. В 11 часов Новороссийск окончательно был занят красными.

Некоторые части двинулись по побережью на Туапсе. Говорят, что 3-й полк ушел в горы. Между Новороссийском и Геленджиком, около Кабардинки, французский миноносец подобрал человек