Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Бесконечно помогая и подкладывая руки, мама никогда не напоминала мне и мужу о том, сколько всего она для нас делает – в отличие от некоторых знакомых дам, которые любили при любом случае всячески подчеркнуть свои усилия на благо семьи.

Мама была подлинной шестидесятницей. Она часто рассказывала мне о компаниях, собиравшихся в Киеве в шестидесятые годы. Мне кажется, благодаря рассказам мамы, я навсегда заочно пропиталась духом шестидесятых, восторженным духом надежд, предвкушения перемен к лучшему, новизны, открытия запретных ранее имен. С тех пор мама всегда испытывала огромный интерес к выходу новых романов и повестей, статей, спектаклей и фильмов, в которых можно было найти хотя бы отблеск жизненной правды. Когда наступила эпоха перестройки, мама встретила ее с невероятным энтузиазмом. Вместе мы просиживали у телевизора за полночь, наблюдая за заседаниями Верховного Совета, за выступлениями академика Сахарова, смотрели передачи «Взгляд» и «До и после полуночи», зачитывались статьями в журнале «Огонек», читали недоступные ранее книги и смотрели фильмы, десятилетиями пролежавшие «на полке». Перестройка с ее надеждами на перемены напомнила маме оттепель.

Мама была бессребреницей, она не копила и не умела копить деньги, «доставать» дефицит, не завидовала чужому материальному достатку. Духовные ценности с ранней юности были и на всю жизнь остались для нее самыми главными. В нашем доме не было мебельной стенки, ковров, хрустальных люстр и сервизов, шуб и дубленок, ювелирных украшений, тем более, у нас не было дачи или машины, словом, символов достатка эпохи брежневского застоя. Не звучали разговоры о том, кто что купил. Вместо этого у нас была масса книг, число которых удвоилось с появлением отчима, и затем продолжало расти, обсуждались новые книги и самиздат.

Я всегда знала, что больше всего на свете мама любит меня. Я была центром ее вселенной. Мама обращалась со мной, как с равной, как со взрослым человеком. Она покупала мне чудесные детские книги, выписывала журналы, в детстве «Колобок» и «Веселые картинки», потом «Юный художник», водила меня на занятия рисованием, в театры, музеи и на выставки. Мама любила поездки, новые впечатления, незнакомые места, и с удовольствие брала меня с собой на конференции (только за свой счет). Так мы увидели Ереван и Баку, другие города. Мамина любовь всегда была деятельной. Когда я уже жила в Америке, мама организовала в Киеве две персональные выставки моих работ – театральные композиции экспонировались в Доме актера, а выставка «От 7 до 27-ми лет» прошла в Доме ученых. До отъезда в США я начала смотреть бесконечную мексиканскую мыльную оперу, которые тогда были в новинку. У мамы с ее напряженным графиком не было времени смотреть телевизор, но она специально для меня расспрашивала соседку о том, как развиваются события, и писала мне длинные письма, в которых, среди прочего, описывала похождения совершенно неинтересных ей Марий, донов Альберто и прочих персонажей, до самого конца сериала.

Ирина Панченко с дочерью Ксюшей, 1975 год.

Ирина Панченко с дочерью Ксенией, 1987 год.

Когда маму командировали в Ленинград на четырехмесячные курсы повышения квалификации, она записалась на прием к ректору Петербургской Академии художеств и добилась того, чтобы меня на эти четыре месяца перевели из киевской республиканской художественной школы в ленинградскую школу при Академии художеств. На это время мама сняла комнату в коммуналке на Невском проспекте. В комнате неправильной формы со множеством углов, но с высокими потолками и с видом из окна на классический питерский двор-колодец, мы чувствовали, словно оказались в романе Достоевского.

После аварии на Чернобыльской атомной станции у мамы и в мыслях не было оставить меня в Киеве. Я выбрала художественное училище в Пензе, где мы не знали ни души. Как декабристка, поразив воображение друзей и знакомых, мама поехала вслед за мной в Пензу, оставив работу в киевском университете. Она не боялась начинать все сначала. Первые два года дались маме нелегко. Сперва преподавание русской литературы в ПТУ, затем работа в средней школе, где, вместо студентов, ей приходилось учить непослушных пятиклашек. Но мама сумела перейти в пензенский пединститут, где преподавала два года, обрасти друзьями, стать постоянным автором газеты «Пензенская правда». Мама всегда шутила, что наши четыре года жизни в Пензе были маленькой эмиграцией. После окончания училища мы снова вернулись в Киев. Семь лет спустя мама, оставив работу в институте усовершенствования учителей, уехала в Филадельфию, где к тому времени жила я, потому что самым главным для мамы было вновь соединиться со мной и моими детьми.

В Филадельфии маме, без знания английского языка, вне профессиональной сферы, пришлось еще тяжелее, чем в Пензе. Но она посвятила себя не только любимым внукам, но и журналистике, литературоведению, выступала с докладами на славистических конференциях.

В последние годы жизни мама иногда пророчески говорила, что ее преследует ощущение, что ей нужно торопиться, время уходит, она может не успеть написать задуманные работы. Последние статьи она дописывала и правила, уже не вставая с постели. После мамы осталась библиотека, собранная уже в Филадельфии, архив с вырезками из газет и журналов и большая коробка с планами, черновиками и материалами для будущих статей.

Мама была человеком мужественным. Ее уход стал для меня огромным уроком. Мама была первым близким человеком, уходившим у меня на глазах. Глядя на маму, я поняла, что смерть, если она не внезапна – это тяжелая мучительная работа, и мама проделала ее без жалоб и страха. В то трудное время я должна была поддерживать маму, а вместо этого она успокаивала и поддерживала меня. Я до сих пор не могу поверить, что ее удивительные зеленые, как лес, глаза угасли навсегда. Мне и сейчас кажется, что моя мама незримо присутствует рядом со мной.

Можно ли быть прекрасной дамой и, одновременно, рыцарем? Мама была прекрасной дамой, которая, как рыцарь, верно служила памяти Юрия Олеши, писателя, раздавленного дважды – сначала страшной эпохой, а затем, посмертно – книгой А. Белинкова «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша». Заложенная этой книгой традиция критиковать, разоблачать и стегать Олешу, увы, по сей день нередко дает о себе знать в работах, часто поверхностных, литературоведов и журналистов XXI века. Мама, относившаяся к Белинкову с уважением и благодарностью за помощь, в одной из статей писала: «Диссидент и недавний зэк Белинков жаждал социального разоблачения державного советского лицемерия и – по собственному признанию – выбрал Юрия Олешу «в