Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

спецкурс я прочитала в «своей» 77-й средней школе, которая теперь носит название Кловский Лицей. В школе меня помнили и пригласили как выпускницу. В те годы была разработана и опубликована Программа ораторского искусства для средних школ, привязанная к школьному курсу литературы.

– Вы писали о чернобыльских проблемах?

– Немного. Об этом трудно и горько было писать. Мне довелось слушать выступление очевидца событий, журналистки и поэтессы из Припяти Любови Ковалевской. Это её статью «Не частное дело», которая вышла в свет ровно за месяц до аварии, активно цитировали после взрыва на АЭС западные средства массовой информации. Она же была одним из персонажей документальной повести Юрия Щербака «Чернобыль». Она же автор «Чернобыльского дневника», написанного одновременно и прозой, и поэзией. Ковалевскую отличала честная гражданская позиция. Она не писала в газеты оптимистических реляций, её статьи были полны тревоги о серьёзных нарушениях техники безопасности на АЭС. Моё интервью с Любовью Александровной «И будем жить…» было помещено в «Пензенской правде», когда исполнилось три года со времени технологической катастрофы на Чернобыльской АЭС.

По возвращении в Киев я (с 1995 по 1997 год) вместе с Вадимом Леонтьевичем на волонтёрских началах была членом Общественного объединения «Моральные предпосылки преодоления кризиса в Украине». Симпозиумы и круглые столы этого объединения учёных проходили в Киевском офисе представительства Чернобыльской АЭС с участием представителей руководства атомной станции.

Несколько лет назад мне пришлось проделать скорбный труд по редактированию и составлению книги памяти «Венок любви» и предисловия к ней. Эта книга посвящена одарённому преподавателю Киевского лингвистического университета (за три с половиной года после окончания вуза она стала кандидатом педагогических наук, доцентом, написала книгу стихов) Юлии Балычёвой-Головач, ушедшей из жизни в тридцать три года.

1 мая 1986 года, когда несмотря на чрезвычайно высокий уровень радиации, праздничная демонстрация в Киеве не была отменена, комсомолка Юлия шла в составе колонны учащихся, студентов, граждан города по Крещатику, а потом, как было запланировано… танцевала перед правительственной трибуной. Как стало известно позднее, это происходило в то время, когда на аэродром доставили группу детей в респираторах, чтобы эвакуировать их из Киева. Так позаботились о детях представителей высшего эшелона власти на Украине.

Родители Юлии уверены, что именно чернобыльские события положили начало её неизлечимому онкологическому заболеванию. Набирая и редактируя книгу о Юлии Валерьевне, я горько плакала, оскорблённая той беспримерной государственной подлостью, которую проявила бессовестная власть. Медикам было категорически запрещено даже упоминать в историях болезней о пережитом пациентами Чернобыле! Усилия пропагандистской машины были направлены лишь на то, чтобы ложью убедить граждан, что им ничего не грозит.

Книга «Венок любви» (Львов: Ахилл, 2002) хранится в музее Киевского лингвистического университета.

– Вам приходилось выступать на телевидении?

– Приходилось. Впервые в качестве члена жюри, который оценивает ответы членов теле-конкурса молодых любителей литературы «Щаслива сторшка» («Счастливая страница»). В 1980–1981 годах я участвовала в двенадцати выпусках этой ежемесячной передачи, которая транслировалась на канале украинского республиканского телевидения.

Затем в 1989–1990 годах в программах пензенского областного телевидения я участвовала в схожей роли: как председатель группы экспертов в Дискуссионном теле-клубе для старшеклассников «С разных точек зрения». Этот клуб был рождён горбачёвской эпохой, поэтому остроактуальны были поднимаемые там темы: «Гласность», «Мой вклад в перестройку», «Активная позиция личности» и другие.

Я также была автором сценария и ведущей телепередачи в серии «Школьный экран», когда мне поручили сделать на украинском республиканском ТВ экранизацию повести Владимира Тендрякова «Весенние перевёртыши» о первой мальчишеской любви.

– Мы с вами всё время возвращаемся в прошлое, хотя я изо всех сил хочу приблизиться в интервью к сегодняшнему дню.

– Знаете, Игорь, это происходит потому, что, как верно написал в «Литературной газете» писатель Борис Хазанов, «эмигрант переполнен своим прошлым». Действительно, теперь с вашей помощью, я могу мысленным взором охватить это прошлое, проанализировать его, пристально вглядеться в него. Тем более, что с пересечением границы, с вступлением в новый мир в нас будто вмонтировали прибор сравнения: мы всё время соотносим «там» и «тут»; то, что мы оставили, с тем, что приобрели; предполагаемое и реальное. Как бы мы старательно не рисовали себе то, что нас ожидает, оно не могло совпасть с тем, что нас действительно ожидало.

– Как вы себе представляли Америку?

– Знаю, многие эмигранты ехали в Штаты, как в земной рай. Со мной это было иначе. Я – книжный человек, поэтому образ Америки у меня сложился книжный. Причём, не пафосный, уитменовский, а конфликтный, прагматический, жестокий и трагический. Я представляла себе Америку, читая драмы Юджина О'Нила и Теннесси Уильямса, прозу Уильяма Фолкнера. Степень художественной мощи этих авторов такова, что нельзя было не подчиниться тому влиянию, которое произвело на меня изображение бездн человеческой жизни. Хотелось мчаться, лететь, чтобы быть рядом с моими маленькими внуками – Даниилом и Анной-Мишель. Старые страхи повторились у меня 11 сентября 2001 года. Душа заныла. Подумалось, как? Из украинского чернобыльского ада – в созданный террористами американский ад?..

Ваше представление изменилось? Вы его откорректировали?

– Да, представление изменилось. Однако понадобилось время, чтобы понять, что великие американские художники писали не столько о могучей Америке, сколько о трагичности человеческого бытия как такового (как говорится у литературоведов, «на материале американской действительности»). К тому же, сама американская история стремительно менялась, в демократических Штатах с некоторых пор появилась масса общественных и религиозных институтов, благотворительных учреждений, призванных подправлять, смягчать социальные контрасты. Трагедия 11 сентября заставила Штаты быстро мобилизовать силы на борьбу с террористами.

– Диапазон Ваших знаний американской литературы, вероятно, не ограничивался тремя-четырьмя именами?

– С годами он постепенно расширялся от «Песни о Гайавате» Генри Лонгфелло – к Эдгару По, от Хемингуэя и Фицджеральда до Рея Брэдбери, от лирико-философской повести «Над пропастью во ржи» Джерома Сэлинджера до мифологического романа «Кентавр» Джона Апдайка, от Генри Миллера до научно-фантастических произведений Айзека Азимова… Хотя, конечно, истинным знатоком американской литературы я себя не числю.

– Сделали ли вы для себя новые литературные открытия в Америке?

– Именно здесь я узнала удивительно нежную, тонкую, порой мистическую поэзию Эмили Дикинсон, полную провидческих предчувствий.

– Следите ли вы за развитием литературы в России?

– Конечно. И результаты этих наблюдений, признаюсь, меня не очень радуют. Перед нами развернулся парад псевдолитературных поделок, однодневок, китча, суррогатов, не имеющих к искусству никакого отношения. Исчезла цензура, в том числе, и религиозно-этическая (а таковая была в России до Октябрьского переворота). Книга стала прежде всего товаром. Рядовой массовый читатель, носитель обыденного сознания, когда ему предоставили возможность сделать свой свободный выбор, не корректируемый школой, вузом, общественным мнением, сделал этот выбор в пользу именно подобной литературы. На