Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

урожая в совхозы… Была семья, очереди в магазинах, стояние у плиты… Вадим, обладающий редкой памятью эрудита, глядя на мои усилия накануне лекций, сочувствовал: «Если бы я так готовился к лекциям, я бы умер».

Время от времени по линии общества «Знания» меня, как и других преподавателей, посылали с лекциями «в народ». Эти лекторские задания имели свои, мягко говоря, отрицательные стороны. Опасаясь, что рабочие предприятий не останутся после рабочего дня на лекцию, организаторы проводили эти встречи в обеденный перерыв, прямо на рабочем месте, в цехах. О серьёзном восприятии лекций вместо обеда, как вы понимаете, не могло быть и речи.

Особенно мне запомнилась поездка на Донбасс в город Краматорск. Я должна была освещать «Тему рабочего класса в современной советской литературе». Конечно, как всегда, людей заставили слушать лекцию в обеденный перерыв. В тот раз это была бригада коммунистического труда, которую посадили в отдельной комнате напротив меня всего в метрах трёх. Тема, которую мне заказали (я не вольна была её менять), была мне глубоко нежеланна. И если бы слушатели под неё жевали завтраки, я была бы, поверьте мне, только рада. Но нет, меня сопровождал представитель местной городской организации общества «Знания» и строгая партдама, кажется, она была секретарём партийной организации завода. Поэтому малочисленный рабочий актив металлургов сидел тихо, ничем не нарушая тишину. Но одно дело читать студентам, а другое – людям с рабочим стажем, о которых якобы и написаны эти произведения.

Я начала издалека, говоря о тех книгах на тему социалистического производства, которые были созданы в 1920-е – начале 1930-х годов: «Цемент» Гладкова, «Соть» Леонова, «Гидроцентраль» Шагинян… Даже «Зависть» Олеши привлекла (ведь Андрей Бабичев строил фабрику-кухню «Четвертак»). В этой части лекции ещё можно было говорить об искусстве, о поисках художественной формы писателями и формы жизни их персонажами. Но когда я добралась до современности, началась сплошная туфта.

У меня сердце ныло и мурашки по коже бегали, когда я рассказывала о творчестве Колесникова, «мастера» рабочей темы, которого сегодня уже никто не помнит, и слава Богу. Апогея абсурда моя лекция достигла во время рассказа о пьесе «Премия» Гельмана, в которой честные работяги во имя некоего, не совсем ясно мотивированного, якобы «высокого», смысла, добровольно отказываются от заработанной премии. Их поступок героизировался, трактовался драматургом, как пример высокой социалистической морали. Робкий шумок недоумения, недоверия, недовольства явственно прошелестел по комнате. Как могли эти люди (уставшие от трудной жизни и физической работы, знающие цену заработанной копейки) благожелательно реагировать на тот сюжет, восторженно захваливаемый тогда всевозможной партийной прессой и даже материалами какого-то всесоюзного партийного съезда?

Так нас всех учили лжи, учили лгать другим. А мы, «государственные слуги», не могли, не умели, не отваживались этому сопротивляться…

Какое-то время спустя после моей встречи с металлургами, когда это было уже можно, появилась статья, автор которой донёс до общественного сознания, что подобного случая с премией в производственной практике всего Советского Союза на протяжении всех его десятилетий НИКОГДА не было.

…Сгорая от внутреннего стыда после той лекции, я, выжатая, как после рабочей смены, еле волокла ноги в сторону выхода с территории завода. А рядом шла всё та же заводская партийная дама и поучала меня: «Вы в своём выступлении спутали секретаря горкома с секретарём райкома…». Для неё было важнее всего именно это.

После разнообразных лекторских усилий меня начал преследовать, повторяясь, один и тот же сон:

Я стою за кафедрой в какой-то огромной незнакомой аудитории-амфитеатре. Ряды слушателей уходят вверх так высоко, что мне не видно, где эти ряды кончаются. Зал переполнен народом. В аудитории разлито напряжение. Все взоры устремлены на меня. Все от меня ждут каких-то важных слов, а я стою, окаменев, как немая. Меня охватывает ощущение ужаса – и я просыпаюсь…

Когда я собралась уезжать в США, чтобы воссоединиться с семьёй дочери, с внуками, коллеги мне говорили: «Ты не сможешь жить без лекций». Я согласно кивала в ответ, но про себя точно знала: смогу. И даже испытаю от этого облегчение.

– Значит, тяжелее всего было переносить непомерные вузовские нагрузки?

– Нет, ещё тяжелее было бремя пирамиды идеологического контроля. Этот контроль существовал в разнообразных видах: взаимопосещения лекций друг друга коллегами по кафедре с обязательной записью рецензий в специальный журнал, посещение лекций заведующим кафедры; открытые лекции, когда все члены кафедры шли слушать одного из своих коллег; стенографирование лекций (для этого приглашалась стенографистка из бюро стенографии) с последующим обсуждением застенографированного текста. Были тотальные проверки работы кафедр, организовывавшиеся по приказу ректората силами преподавательских «бригад» с других кафедр и министерские (Министерства просвещения) проверки с представителями оттуда. После одной такой лекции с присутствием представителей министерства, у меня, тогда кормящей матери, от сильного волнения пропало молоко.

Кроме того, ни для кого это не было секретом, в студенческих коллективах назначались студенты-«стукачи», которые обязаны были тайно доносить на своих педагогов, если в лекциях услышат что-то крамольное.

Заведующий моей кафедрой в пединституте особенно отличался сыскным рвением. Его фамилия Крук (с украинского переводится ворон) отвечала его сущности. Он любил слушать (вернее, подслушивать) лекции подчинённых под дверями аудиторий, затаившись, не обнаруживая своего присутствия, чтобы неожиданно обрушиться потом. Такой метод партийного идейного «руководства» он изобрёл самолично, ему это никто в обязанность не вменял.

Однажды зимой в морозный день, на следующий день после Нового года, я читала для студентов-заочников лекцию о творчестве советского писателя-деревенщика Фёдора Абрамова, о его остроконфликтной прозе, анализировала романы писателя «Братья и сёстры», «Две зимы и три лета», «Пути-перепутья» (которые впоследствии образовали трилогию «Пряслины»). Среди прочего, я сообщила студентам, что первые два из трилогии честных и правдивых романа писателя подверглись столь несправедливой критике, что расстроенный Абрамов свалился в постель с инфарктом.

После звонка, выходя из аудитории, на пороге я столкнулась с Круком. Подумала, вот же «энтузиаст»: не поленился прийти ранним холодным утром, после встречи Нового года…

Злорадно улыбаясь, он спросил меня: «Радио «Свобода» слушаешь? «Голос Америки»? Откуда узнала о болезни Абрамова? В нашей прессе об этом не писали!». В глазах Крука светилась радость охотника от предвкушения расправы. И он просто позеленел, когда услышал мой спокойный ответ: «От его жены».

Я тогда как раз вернулась из Ленинграда с Курсов повышения квалификации преподавателей при Ленинградском университете им. Кирова, где лекции по литературе читала Людмила Крутикова-Абрамова.

– В киевском университете обстановка была другой?

– Когда я перешла работать в университет на факультет журналистики, его главой был доцент Прылюк, журналист с большим стажем. Он умело руководил кафедрой и факультетом много лет и