Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

– Сложности вполне могли бы быть, но мой официальный научный руководитель, член-корреспондент Академии наук УССР, взяла на себя обязанности цензора («Ведь мы не будем этого писать, правда?»), да и я тогда многие лживые идеологические штампы готова была принимать за истину, ещё не понимая, что полного глубокого обновления общественного мышления и самого общества в годы «оттепели» не произошло. Заменив правду полуправдой, власти продолжали нас обманывать.

Защита кандидатской диссертации Ирины Панченко, 1968 год.

Фактическим руководителем моей диссертации стал известный московский литературовед и писатель Аркадий Белинков. Об этом я написала в предисловии к публикации его писем ко мне: «А. В. Белинков – учитель, наставник» в 2007 году в сентябрьском номере нью-йоркского «Нового журнала». Наша переписка была как раз сосредоточена вокруг тех или иных аспектов моей диссертации. Меня в ту пору восхищал Олеша-Художник, я хотела писать об этом, а диссидента и недавнего политзаключённого Белинкова сжигала тогда жажда разоблачения державного советского лицемерия и писательского конформизма («Я хочу глум-и-иться!», – признавался он писателю Бенедикту Сарнову после лагеря). Белинков терпеливо старался научить меня преодолевать розовый идеализм, за эстетикой видеть социальные смыслы. Некоторые его уроки стали мне понятны только много лет спустя.

Кроме Аркадия Викторовича и его жены Наташи, в России моими друзьями стали коллеги: Галина Андреевна Белая, Леонид Ефимович Пинский, Марлен Михайлович Кораллов, Тала Михайловна Бонами, Леонид Константинович Долгополов, Всеволод Александрович Келдыш и его жена Елена Григорьевна (дочь украинского поэта-футуриста Гео Коляды), поэты Леонид Тёмин, Светлана Соложенкина, Мария Вега… Когда я переехала в США, то написала в 2001 году в мартовском «Новом журнале» о замечательной поэтессе и художнице, эмигрантке первой волны, Марии Веге, вернувшейся на склоне лет из Франции в Россию, в своём эссе «Разлуки грусть (Встречи с Марией Вегой)».

– Вы предпринимали шаги к изданию своей работы об Олеше?

– После успешной защиты диссертации я написала проспект книги и вместе с заявками отважно разослала его в 20 издательств от Москвы до Одессы. И вскоре получила 20 отказов от Одессы до Москвы. Основной, вполне отвечающий реальности тех лет, мотив отказа: «Наш издательский план уже утверждён на ближайшие пять лет» или «Наше издательство печатает только авторов РФ».

Оставалось ещё испробовать последнюю возможность.

К тому времени я была преподавателем вуза, печаталась в профессиональных журналах «Радянське л1тературознавство», «Язык и литература в школах УССР», «Вопросы русской литературы» (Львов), была членом республиканского научно-методического Совета по пропаганде литературы при правлении общества «Знания» УССР. Это республиканское общество как раз и возглавлял один из тех отцовских коллег по «Партизанской выставке», о котором я уже упоминала. Была надежда, что он меня вспомнит. И я понесла ему заявку на небольшую книжку (других они не издавали) об Олеше для издания её в «Знанш».

Он меня узнал. Был благосклонен. Выслушал мою заявку и только спросил:

– А в энциклопедии этот… А-а-лёша хотя бы есть?

Я заверила, что есть. Так моя заявка попала в пятилетний издательский план «Знания». В 1974 году, через шесть лет после защиты диссертации, появилась книжечка «В поисках совершенства (О творчестве Ю.К. Олеши)» на украинском языке. Между прочим, сам Юрий Олеша как-то язвительно заметил: «В последнее время образовались ножницы, некое несоответствие между сроком прохождения рукописи в издательстве и сроком человеческой жизни». Ещё через шесть лет в той же серии «Выдающиеся мастера народов СССР» в товариществе «Знания» напечатали ещё одну мою работу «Виктор Астафьев», тоже на украинском.

– Что вам больше нравилось: работать за письменным столом как исследователь литературы или, открывая для себя всё новые знания, вкладывать их в лекции студентам?

– Я самозабвенно и увлечённо относилась к обоим процессам. Однако в советских вузах львиная доля энергии тратилась преподавателем на курсовые лекции. Серьёзное несовершенство программ гуманитарных факультетов заключалось в том, что преподаватель с предельным напряжением работал круглый год (26–28 лекционных часов в неделю, всего разных видов занятий в год 1200–1500 часов), а студент, фактически, – только во время экзаменационной сессии.

В американских вузах, как я здесь узнала, обратная пропорция, главный упор в течение всего учебного года делается на самостоятельную работу студента.

В нагрузке советского лектора оплачивались лишь чистые аудиторные часы. Время, которое шло на подготовку к лекциям, при оплате не учитывалось. Только в свой отпуск можно было написать плановую научную работу.

– Как же вы справлялись с таким валом лекций?

– Справлялась с трудом. Свою лекторскую карьеру я начитала в Киевском пединституте им. Горького. Теперь это педагогический университет им. Михаила Драгоманова. Микрофонов в аудиториях у нас не было. Голос надо было очень форсировать, чтобы 25–30 человек на стационаре и до 300-т на заочном отделении, на сводных лекциях, тебя слышали. С доброй завистью я увидела, что в США микрофонами пользуются не только кандидаты в предвыборной гонке, но и священники во время церковных служб и даже иногда школьные учителя.

В первые же месяцы своего первого года преподавания я почувствовала сильную боль глубоко в горле. Будто мне иголок в него насыпали. Врач объяснил, что существует опасность кровоизлияния в голосовые связки.

– Как же мне лечиться, доктор? – с трудом прошептала я.

– Замолчать, – был его категорический ответ.

К счастью, со временем голосовые связки от таких жестких тренировок начинают, с помощью лекарств, привыкать к большим нагрузкам. И я научилась их выдерживать в течение более, чем четверти века, пока переходила со ступени на ступень служебной лестницы: ассистент, преподаватель, старший преподаватель, и.о. доцента, доцент. Правда, хронический ларингит я заработала на всю жизнь.

Хотя и готовилась к лекциям день и ночь, времени никогда мне не хватало. Один мой друг, будучи у меня в гостях, заметил на письменном столе моё расписание и грустно пошутил: «Я не вижу здесь места для личной жизни».

В самом деле, расскажите, пожалуйста, как произошло ваше знакомство с Вадимом Леонтьевичем Скуратовским, вашим мужем, который, как и вы, является постоянным автором «Побережья».

– Случился почти служебный роман. Я была, конечно, наслышана о талантливом и смелом киевском интеллектуале, не боявшемся открыто выступать с критикой квазинаучных работ украинских литературоведов по должности, а по сути партийных карьеристов. Однако наши пути долгое время не пересекались.

Летом 1977 года у меня в квартире неожиданно раздался телефонный звонок от незнакомой дамы. Это была Гудрун Дювель – доктор наук, научная сотрудница Академии наук ГДР, которая просила о встрече со мной. Мы познакомились, и Гудрун объяснила, почему и как она