Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Мне, повзрослевшей, он привозил из леса то ёжика, то редких по окраске лягушек. Прожив в квартире зиму, весной мы выпускали зверюшек вновь туда, откуда они были взяты. Отец помогал мне собирать гербарий для школы, учил названиям растений.

Он переживал, что у него нет сына, которому можно было бы в будущем передать ружьё, патроны и прочее охотничье снаряжение. Я это интуитивно чувствовала, и в подростковом возрасте очень хотела быть мальчишкой. Однажды он меня, школьницу средних классов, когда мы отдыхали на Десне в палатке, взял с собой на вечернюю утиную охоту с подсадной уткой. Ну, ружья, конечно, он мне не дал, только манок, имитировавший призывное кряканье утки. Учил стоять около озера не пошелохнувшись, невзирая на комариные нападки. Стоя тихо-тихо, я наблюдала, как садится красное солнце в засыпающее озеро…

Когда много лет спустя на сцене Рижского театра русской драмы я смотрела пьесу Александра Вампилова «Утиная охота», мне были близки лирические монологи главного героя драмы и смысл символики, связанный с названием пьесы. На своей «утиной охоте» тот не стрелял, он ездил на неё, чтобы послушать тишину, душой ощутить красоту зеркала озера, поросшего по берегам камышами…

– Таким образом, жизнь ваша и ваших родителей была вполне благополучной?

– Я безмятежно воспринимала её именно так. Ведь меня опекала ещё и моя бабушка, мамина мама, которая до самой своей смерти жила с нами.

Оказалось, что благополучие во многом было внешним. Я узнала об этих подробностях поздно, лишь из архива отца. Родители ничего мне не рассказывали, чтобы «не разрушить мою жизнь». Пришлось позже самой восстанавливать семейную хронику.

С 1922 года в СССР начались аресты «за сокрытие социального происхождения». Каждому из моих родителей было, что скрывать. Отец матери Михаил Николаевич Паутов жил до революции в Санкт-Петербурге. Был портным, талантливым закройщиком верхней одежды, обшивал офицеров царской армии, ему помогали два подмастерья. К пролетариям такого «буржуя» причислить было никак невозможно. В Крым с семьёй он перебрался, когда врачи обнаружили у него лёгочное заболевание.

Мой дед по отцу, Иосиф Семёнович Панченко, владел кузницей, в которой не использовалась «наёмная сила», так как там работали дед и его многочисленные родственники. Это было у всех на виду. Тем ни менее, имущество, сбережения и кузницу у семьи конфисковали, а деда с женой зачислили в ряды «лишенцев» (т. е. лишённых права голоса на выборах). Хорошо ещё, хоть не причислили к «кулакам», не сослали и не отобрали дом, в котором у супругов росло четверо детей. Всё-таки как-никак в те годы пели: «Мы – кузнецы…», а кузнечный молот был в гербе республики.

Мать отца, Ефросинья Кузьминична Лубяньська, была родом из польских дворян. Когда-то её семье принадлежали земли, богатая усадьба, конюшня, псарня… Всё это давным-давно продули в карты её родичи. Бедную польскую девушку выдали замуж за владельца кузницы. Состоялся союз родовитости и денег. После Октябрьской революции ей нужно было свои дворянские корни скрывать. Кроме того, ей пришлось скрывать и то, что ее двоюродный брат Бенедикт Тимофеевич Белименко служил в лейб-гвардии Императорского величества Семёновского полка, а затем был поручиком в войсках Врангеля. Он эмигрировал во Францию, где его следы затерялись.

На долю волевой Ефросиньи выпало немало трудов, чтобы семья выжила в те тяжкие годы. Двух дочерей, Клаву и Кулю (Акулину), любимую сестру отца, уберечь не смогла: они умерли в юности от туберкулёза.

Я, родившаяся в канун Второй мировой, видела свою польскую бабушку и двух дедушек, о которых вам рассказала, только на малочисленных, чудом сохранившихся фотографиях. Родители отца с дочерью Александрой и внучкой успели бежать на Урал от приближавшихся к Украине немцев. Жили трудно. Отец помогал. Однажды дед Иосиф не вернулся домой, сгинул навсегда, когда отправился за продуктами по аттестату сына, присланному ему с фронта. Милиция так и не смогла ничего узнать о его судьбе. Да и занимались ли его поисками? Бандитизм, воровство были довольно распространённым явлением в провинциальной глубинке. После Иосифа не осталось даже могилы. Ефросинья умерла на пароходе во время возвращения в родную Украину, когда оттуда прогнали немцев. Я видела её могилу с огромным деревянным крестом на кладбище в селе Большая Лепетиха, где поселилась после войны тётя Саша, сестра отца.

Отец ушёл из родного дома в 14 лет. Всю жизнь он носил с собой и берёг, как зеницу ока, уникальный «документ». Это был листок из школьной тетради в клеточку, на котором на украинском языке было написано: «Довщка, видана Панченко Григор1ю Осиповичу, що BiH э червоний бщняк. Майна (имущества) нткого не маэ». Уточню, что «червоний бщняк» – это красный бедняк. Далее следовала подпись председателя сельсовета и треугольная печать. Пожелтевший листок-справка, потёртая на сгибах, и сейчас хранится среди отцовских бумаг.

– Неужели такая справка оказалась надёжной защитой?

– По-видимому, да, пока отец жил вне Украины. Когда, вернувшись с фронта, он поселился в Киеве, нашёлся какой-то его сотрудник, который не поленился поехать в Верхний Рогачик, чтобы «разоблачить» отца. Но в этом селе в войну побывали немцы. Выжила лишь одна дальняя родственница отца, но она была слепа, глуха, да и ум её повредился из-за перенесённого горя. Так тому охотнику за чужими биографиями и не удался его замысел.

Кроме того, в дневнике отца военных лет я обнаружила такую запись о его прошлом: «Сейчас глубокая ночь, но я решил, несмотря на усталость, не ложиться спать. Я очень одинок. Одинок, как в те страшные пять дней, которые я выстрадал в промёрзлой одиночке Ярославской тюрьмы НКВД номер один во время 120-часового пребывания там» (запись от 18 ноября 1942 года).

Конечно, нет сомнения, что отец попал в эту тюрьму по навету, как это случалось в 1930-е годы со многими. Но что это был за навет? Какого содержания? В чём его обвиняли? Об этом он не написал… Знаю только из дневника отца, что в 1932 году он вместе с женой и тёщей внезапно уехал в Нижний Тагил, на Урал, чтобы через несколько лет вновь вернутся в Ярославль. Соотнося эти два факта, могу предположить, что после пребывания в тюрьме НКВД он уехал от греха подальше, чтобы о нём забыли. А то, что отца тогда выпустили, можно объяснить тем, что Молох репрессий ещё не был тотален. Событие происходило до убийства Кирова, до Большого террора.

…А вот на большой групповой фотографии, наклеенной на толстый картон, где мама была