Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Таким образом, даже небольшая часть примеров показывает, какой непростой была поэтика Андрея Платонова в те десятилетия, когда лозунгом РАПП было создание особой «пролетарской литературы», понятной рабочим массам.

Но самым главным грехом перед советскими властями были ноты социальных, этических или иных писательских сомнений, особенно когда они обретали форму сатирического жанра. Платонов уже в 1926 написал сатирическую повесть «Город Градов», в 1929 – «Усомнившийся Макар», в 1931-«Впрок», в начале тридцатых была создана и пьеса «Шарманка», которая к моменту написания Диной диссертации была неопубликована. Как раз они-то и вызвали наиболее ожесточённую волну нападок рапповцев. Критика сочла неуместной и даже вредной сатиру Платонова. В 1931 году Главный рецензент страны Сталин собственноручно написал на журнальном тексте платоновской повести «Впрок. Бедняцкая хроника» свою «высочайшую» оценку автору: «Сволочь!». Дина, написав в брежневскую эпоху об антипатии Сталина к Платонову, в своей диссертации не решилась процитировать дословно этот «афоризм» Великого Кормчего, по указке которого появилось в партийной прессе сверхкритическое письмо о повести «Впрок» услужливого А. Фадеева под названием «Об одной кулацкой хронике».

Платонов всегда обострённо воспринимал и описывал те лишения, которые переносил простой народ. Некоторые критики считали, что тема народного страдания – главная в его творчестве. Впечатления от засухи лета 1921 года, вызвавшей страшный голод и смерть от него тысяч и тысяч людей, были причиной появления скорбных мотивов в «Родине электричества» (1926) и «Чевенгуре» (1926–1929). В 1922 Платонов работал в качестве председателя Чрезвычайной комиссии по борьбе с засухой, о чём свидетельствует Удостоверение на его имя, обнаруженное Диной в РГАЛИ.

В повести «Котлован» (1929–1930) резче, чем где бы то ни было в платоновском творчестве, проявилась нетерпимость к медленно изживаемой народной бедности. План общего счастья в будущем, чудилось Платонову, находится под угрозой, а материальное благосостояние масс, спустя десятилетие после Октября, показалось неоправданно низким. Права на сомнения и колебания у литераторов в стране Советов не было. Всё застывало, окаменевало, становилось догмой, сам Платонов превратился в сомневающегося Макара, который переживал «тревогу» и предчувствие «гибели социалистического поколения». При этом Платонов не сомневался в коммунистическом идеале. Он лишь болезненно реагировал на препятствия на пути к наискорейшему достижению этого идеала.

Между тем при всей философичности Платонова философом он не был. Он был Художником. В своих образах-символах он умел передать больше, чем в прямых суждениях. Такой символической в «Котловане» предстаёт исполненная драматизма сцена смерти ребёнка – девочки Насти, незадолго перед тем с трудом спасённой рабочими. Пользуясь архивом М. А. Платоновой, Дина процитировала те важные финальные строки, которые имеются в рукописном варианте повести и не вошли в её окончательный вариант:

«Погибнет ли Эсесерша, подобно Насте, или вырастет в целого человека, в новое историческое общество?» – это тревожное чувство и составило тему сочинения, когда его писал автор. Автор мог ошибиться, изобразив в виде смерти девочки гибель социалистического поколения, но эта ошибка произошла лишь от излишней тревоги за нечто любимое, потеря чего равносильна разрушению не только прошлого, но и будущего».

Но характерно, что в диссертации Дины нет анализа ключевого символа в повести «Котлован». Как раз того безысходного символа, который и вынесен писателем в заголовок произведения. Той зловещей бессмысленноглубокой пропасти котлована, которая никак не превращается в вымечтанный Дворец Коммунистического будущего, а только становится всё глубже, только грозит стать местом захоронения строителей в тех гробах, которые заготовлены в одной из её ниш.

Конечно, в начале 1970-х годов комментарий подобного рода к символу «котлован» был невозможен. И Дина не раз вынуждена была идти на компромиссы в тексте своей работы. Там, где ей нужно было описать социально опасные повороты платоновских сюжетов и символы с далеко непрозрачными подтекстами, она (и не только она одна) уходила в сторону: «известные противоречия писателя», «некоторые противоречия Платонова», «спорность концепции Платонова», «противоречивый художественный мир писателя», «противоречивость мировоззрения Платонова» и т. д. Дина, благодаря допуску к архиву Платонова, оперировала такими неизданными в СССР произведениями, как «Чевенгур», «Котлован», «Ювенильное море» др., но в тексте диссертации просто не сообщала, что они в России не изданы (в случае чего, можно было без боязни сослаться на архив вдовы).

Мне больше всего понравился раздел работы Дины под названием «Велик мир в детстве…», посвящённый теме ребёнка в творчестве писателя, ведь проза Платонова открывается (в рассказе «Очередной», 1918) и завершается (в рассказе «Возвращение», 1946) образом ребёнка. Дитя присутствует чуть ли не в каждом его произведении, а образ матери становится сквозным для всего его творчества. Дина цитирует статью Платонова «Душа мира», напечатанную в 1920 году, где он мудро и с пафосом писал: «Некому, кроме ребёнка, передавать человеку свои мечты и стремления, некому отдать для конечного завершения свою обрывающуюся жизнь. Некому – кроме ребёнка. И поэтому дитя – владыка человечества». Дина Таран уточняет: «Душой мира» Платонов назвал не только ребёнка, но и женщину-мать».

Образ ребёнка связывает Платонова со всей литературой, которая писала о детях: Диккенс, Достоевский, Лев Толстой, Чехов, Горький, Андреев, Короленко, Стефаник, Януш Корчак… Однако Платонов не повторяет, а продолжает своих предшественников. Он сумел сказать о детской психологии то, чего мы не найдём ни у кого другого. Сумел заглянуть в глубины детского подсознания («Свет жизни», «Железная старуха», «Июльская гроза», «Семён», набросок «Первый день на свете…», обнаруженный Д. Таран в РГАЛИ)… Дина сумела написать в этой главе много интересного – всего не перескажешь. Я читала её работу и всё думала: «Ведь как было бы замечательно продуктивно и разумно, если бы вся её диссертация была посвящена только одной этой теме!». Соискательница в диссертации очертила в самых общих чертах те проблемы, которые ставил или которых касался Платонов: дети и природа, дети и мир взрослых с его этическими нормами и отклонениями от них, дети и страх смерти… Как педагога Дину привлекала в Платонове «высокая дидактичность», «творческая педагогика».

Интересен и тот список учёных, на который опиралась в своей работе Д. Я. Таран. Кроме обязательных в те годы Аристотеля и Белинского, Ленина, Плеханова и Луначарского, а также идеологов сталинской эпохи Новиченко, Храпченко, Щербина и иже с ними, Дина ссылается на Потебню, Овсянико-Куликовского, Жирмунского, Веселовского, Виноградова, Бахтина, Г. Струве, Мейлаха… Не забывает молодых платоноведов Льва Шубина, Галину Белую.

В списке есть многие. Нет только фамилии научного руководителя И. Т. Крука, которым не было на протяжении всей его жизни написано ни одной строки об Андрее Платонове.

Училась Дина у лучших. И