Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

сфотографирована с другими общественницами в Кремле, я обнаружила в самом центре выцарапанное лицо, старательно зачерченное фиолетовыми чернилами. Чьё было это, ставшее безымянным, уничтоженное лицо? Кому оно принадлежало? Сейчас мне ясно, что жене какого-то из так называемых «врагов народа», но кому? Мать никогда не хотела мне этого сказать. «Не помню», – был её неизменный ответ.

– Ваши первые осознанные воспоминания?

– …Во всех окнах затемнение. Фонари не горят. Тьма. Мать тащит меня за руку по какой-то из ярославских улиц, я еле за ней поспеваю. Хруст битых стёкол под ногами. Тревога. Мы бежим прятаться от немецкой бомбёжки за мощными стенами церкви. (Объяснение происходящего я получила позднее, когда подросла).

Конечно, помню крест-накрест заклеенные полосками бумаги окна нашей комнаты и чёрную штору светомаскировки на нём. Мама её всегда тщательно подтыкала со всех сторон, чтобы ни щёлочки для света наружу!

Эту штору в 1945-м, после войны, мы привезли в Киев. Она меня очень выручала, когда я много лет спустя писала кандидатскую диссертацию.

– Что вы говорите! Каким образом?

– По своему психологическому типу я принадлежу к «совам». Мои активные рабочие часы приходятся на глубокий вечер и начало ночи. Но изо дня в день писать в таком режиме исключительно трудно. С помощью ярославской шторы я нередко превращала день в ночь.

Однажды у нас в Киеве остановилась знакомая из деревни. Это простая женщина, далёкая от литературного труда, увидев меня, работающей за столом у этой шторы, простодушно воскликнула: «Ой, лишенько! У тебе ж, дiвчина, життя немаэ!».

– Как ваша семья пережила Отечественную войну?

– Предполагавшийся отъезд резино-асбестового комбината в эвакуацию отменили, когда немцев прогнали подальше от Москвы. Мать всю войну работала в тылу всё на том же комбинате. По воскресеньям ухаживала за картошкой на клочке земли, по которому выделили всем рабочим и служащим комбината.

Ирина с родителями, Григорием и Верой Панченко, 1942 год.

Отец служил на Волховском, Юго-Восточном, Сталинградском (Южном), Северо-Западном и четвёртом Украинском фронтах. Его забрасывали к партизанам для подготовки воссоединения партизанского движения на Украине с действующей регулярной армией. Отовсюду к нам домой приходили треугольники его писем с очень нежными и оптимистичными строками.

…Но однажды матери принесли извещение: «Пропал без вести». Горю матери, бабушки (меня пощадили, ничего не сказав) не было предела. Оказалось, отец был тяжело контужен на Сталинградском фронте. Лежал в госпитале. Не мог говорить. Ничего не видел, не слышал. Однако сознание работало – и он мужественно тогда решил: «Если не вылечат; застрелюсь, чтобы не быть для семьи инвалидом – тяжёлой обузой». Личное оружие у раненых офицеров не отбирали.

К нашему великому счастью, отца вылечили, хотя сильные боли в позвоночнике после войны периодически сваливали его в постель. Тогда же он снова вернулся в строй. В сентябре 1944 года получил звание майора. Награжден орденами и медалями, в том числе, орденом Красной Звезды и медалью «За оборону Сталинграда». Конец войны встретил в Германии. После того, как перевёз семью со всем нехитрым скарбом (шкафами, кроватями и этажеркой) в товарном вагоне в Киев, отец вскоре демобилизовался. Хотя ему и предлагали остаться на военной службе, он предпочёл вернуться к своей гражданской профессии.

В качестве военных трофеев отец привёз мне с войны губную гармошку и куклу с фарфоровым лицом, подобранную в немецком разбомбленном доме. Ещё две новых немецких шинели: солдатскую и офицерскую, и парашют. Шинели мне перешили. Из грубой солдатской вышло зимнее пальто, из офицерской, тонкого голубоватого сукна, – демисезонное пальто и берет. А из парашютного шёлка мама, по мере моего вырастания, шила мне белые школьные фартуки и выходные платья с оборками. Ах, как я эти платья любила! Мне казалось тогда, что ничего красивее на свете не бывает! Перед отъездом в Штаты я отдала одно из них, долго хранившееся дома на память, в музей своей киевской средней школы.

Каким же невзрачным оказалось то платье в свете нынешних девичьих нарядов!

Для офицера интендантской службы, которым был отец, распоряжавшийся огромными материальными средствами, те скромные трофеи, которые он позволил себе привезти с войны, были символическими. Отец до смерти хранил у себя дома большую папку копий деловых бумаг, нарядов и квитанций, которые отражали все приходы-расходы, подтверждавшие его безупречную честность на военной службе.

– Что вы помните о послевоенных киевских годах?

– Отголоски войны в разных формах долго не уходили из нашей послевоенной жизни. Помню колонну унылых пленных «фрицев», которых водили мимо нашего дома работать на стройку. Помню ту нервную суету, то недоброе возбуждение, которыми была окружена публичная казнь через повешенье четырёх или пяти немецких извергов на городской площади… Нет, я не хотела видеть это ужасное зрелище, не просила отца взять меня с собой (хотя он и без того никогда бы этого не сделал).

Первые годы после войны отец работал заместителем директора Республиканской партизанской выставки по хозяйственной части. Сделать карьеру не стремился, в партию заявлений не подавал. Думаю, он всегда помнил: «вызывать злых духов не следует». Директор выставки и ещё один его заместитель были в недавнем прошлом военными коллегами отца. Оба вступили в партию. Оба написали по кандидатской диссертации. У одного диссертация называлась: «Партизанское движение на Черниговщине», у другого – «Партизанское движение на Полтавщине». У каждого из них диссертации на 80 процентов состояли из сталинских цитат. Оба давали свои работы отцу на вычитку и редактирование. Отец выполнял их просьбы, да только иронизировал. Выставку через несколько лет закрыли, ее экспонаты передали в Исторический музей Киева. Между тем, каждый из тех двоих впоследствии сделал немалую партийную карьеру. Отец им не завидовал, у него был свой путь гражданской службы. Последнее место его работы – Киевгорстрой.

Вот на той выставке, посвящённой героям-партизанам, я подолгу пропадала. В школе писала патриотические сочинения, полные патетики. Разглядывание экспонатов формировало характер. Однажды охранник музея, шутя, навёл на меня свою «пушку». Ни секунды не мешкая, я выхватила из кармана свой «пистолет» (игрушечный) и приготовилась «стрелять» в него. Он не ожидал такой реакции от девчонки.

– Чем вы ещё увлекались в отрочестве?

– Старинный дом с кариатидами, в котором мы жили в Киеве в районе Липок, на Печерске, находился неподалёку от республиканского Дворца пионеров, который, как и наш дом, не был разрушен в войну. Какой это был красивый и замечательный Дворец! Каких кружков там только не было! Занятия в них были бесплатными. Я перепробовала несколько кружков: зоологии, рисования, декламации. Уже будучи старшеклассницей, закончила во дворце «Школу юных массовиков-затейников» с правом проводить детские утренники.

При