Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Театре юных зрителей существовал так называемый Актив, состоявший из учеников, любящих театр. Наше знакомство с театром началось экскурсией в театральные мастерские, костюмерные, на склад декораций, на сцену со стороны кулис… Сердце замирало от счастья, когда я впервые попала за кулисы. Это было захватывающе интересно! Нам разрешалось присутствовать на репетициях, не стесняясь, высказывать своё мнение по поводу премьер на обсуждениях, которые устраивал завлит театра писатель Матвей Талалаевский. К нашим «детским мнениям» прислушивались, чтобы представить себе, как будут воспринимать спектакли другие школьники. Для этого нас и приглашали. Меня назначили председателем театрального Актива. Любовь к театру осталась на всю жизнь.

И всё же дольше всего я задержалась среди активистов детской библиотеки Дворца пионеров, участвовала в обсуждениях новых детских книг, писала на них короткие отзывы. И очень ценила право самой выбирать себе книгу для чтения, поднявшись по лесенке к книжным стеллажам. Помню, что уже тогда полюбила читать в книгах предисловия и послесловия, что совсем не было характерно для моих ровесников.

– Вы рано научились читать?

– Моя память не зафиксировала первые моменты этого уменья. Почти столько, сколько я себя помню, умела читать. Жажда чтения всё увеличивалась по мере взросления, пока не стала всепоглощающей. Ушёл куда-то интерес к детским играм во дворе, к кружкам. Днём родители не могли меня выпроводить погулять «на воздух», а ночью я читала под одеялом при свете слабой настольной лампы, чтобы светом не разбудить родных. Такая страсть испугала моих домашних, они стали запирать от меня книги на ключ. Но это мало помогало, я приносила домой другие.

– В школе заметили, оценили вашу тягу к книгам?

– Да. Когда из-за болезни кого-то из учителей в расписании

уроков появлялось «окно», мне поручали читать вслух для всего класса какую-либо книгу из списка для обязательного домашнего чтения. Тут мне и пригодились занятия в кружке декламации. Моя киевская подруга-филолог Элеонора Соловей-Гончарик (ныне доктор наук), уже в пору моей вузовской работы со студентами метко заметила: «Как научилась ты в юности чувствовать аудиторию, так и делаешь это до сих пор». Некоторые люди считают, что судьба человека не более, чем цепь случайностей. Я же убеждена, что всё связано внутренними нитями, ничто в жизни не случайно. Только эту связь разгадать, понять нам не всегда дано.

– Какие книги вы читали в ту пору?

– Увы, это было достаточно беспорядочное чтение, без всякой

системы: повести украинской писательницы Иваненко и

Диккенс, Гайдар и «Вий» Гоголя, Агния Барто и научная фантастика Беляева, «Алтайская повесть» Любови Воронковой и мемуарные книги о кругосветных путешествиях, сказки и «Анна Каренина», Александр Грин и «Повести Белкина», «Дорогие мои мальчишки» Кассиля и «Старик Хоттабыч» Лагина… Я интуитивно чувствовала несовершенство такого хаотического чтения. Тем более, что школьные и городские библиотеки в ту пору предлагали нам тонны детской патриотической литературы скверного качества. Имена тех авторов давно стёрлись из памяти. Так продолжалось до тех пор, пока в 77-й школе, где я училась, не появился старший пионервожатый, незадолго до того окончивший исторический факультет университета, Ким Иосифович Вахлис. Он отвечал за внеклассную работу. Молодой, высокий, стремительный, с синими глазами, с одухотворённым лицом. Он очень быстро завоевал любовь школьников. Деятельный человек, он увлёк старшеклассников в поход по Крыму.

Вот он-то, по моей просьбе, на одном из привалов продиктовал имена авторов и названия книг, которые должен знать каждый культурный человек. Я старательно записала. В этом списке был Гильгамеш, Гомер, античные драматурги, Данте, Шекспир, «Тристан и Изольда»… Подобные имена совсем не упоминались в школе. Позже, учась в университете, я поняла, что тогда Ким – с некоторыми исключениями – воспроизвёл программу зарубежной литературы для гуманитарных факультетов вузов. Но как же я ему была благодарна! Хотя, конечно, осилить и понять я тогда смогла далеко не всё. В Киеве в моём архиве до сих пор хранится блокнот со списком, продиктованным Кимом.

– Какое событие в период школьной жизни вам запомнилось больше всего?

Смерть Сталина. Уроков в тот день не было. Учителя и ученики ходили с красными от слёз глазами. Некоторые мои одноклассницы, положив головы на парты, громко рыдали. Особенно страдала девочка по имени Сталина.

В актовом зале школы висел, отражаясь в паркетном полу, громадный парадный портрет Сталина маслом, в полный рост. На портрете генералиссимус был изображён в военном кителе, при всех своих регалиях и наградах. В тот траурный день рама портрета была увита чёрными лентами. Играл похоронный марш. Слева и справа от портрета, держа салют над головой, стояли, сменяя друг друга каждые 15 минут, пионеры. Вслед за пионерами наступил черёд комсомольцев. Надевая на рукава красные с чёрной каймой повязки, мы также по очереди стояли в почётном карауле около портрета.

Время застыло. Обстановка была торжественная и величественная. Я прониклась ощущением огромного горя, неслыханной потери. Чтобы подольше поучаствовать в траурном обряде, я упросила одну из одноклассниц уступить мне, плюс к моему, ещё и её время почётного караула. Такую форму тогда принял мой патриотизм.

Во время каникул я той же зимой побывала с группой отличников на ёлке в Георгиевском зале в Кремле, а на следующее московское утро вместе со своими наставниками я с благоговением неслышными шагами шла по сакральному залу Мавзолея мимо саркофагов забальзамированных советских вождей – Ленина и Сталина. Помню, что стеклянный саркофаг Сталина и он сам в нём показались мне несоизмеримо более крупными и внушительными, чем последнее ложе и тело Ленина, словно сильно уменьшившееся по сравнению с его изображениями на фотографиях. Видеть усыпальницу кормчих Октябрьской революции я считала великой честью. Моё отношение к происходящему тогда диктовалось воспитанием в семье. Родители не вели при мне серьёзных разговоров, они заботились о том, чтобы никакая крамольная или просто критическая мысль не коснулась моего сознания, чтобы никакая информация, связанная со зловещим закулисьем отечественной истории, не стала мне известна.

Став взрослой, я с большим сомнением отнеслась к воспитательной методике родителей, продлевавших мой идеализм, тормозивших моё взросление, но поняла, что это было следствием их страха перед тем социумом, в котором все мы жили. Однако в ту эпоху встречалась и совсем иная домашняя педагогика.

В июне 2000 года мы с мужем были приглашены в Женеву на международную конференцию «Итоги советской культуры», на которой выступил известный российский литературовед, историк христианской культуры С. С. Аверинцев. Он рассказал, как за деньги, выданные ему дома на школьные завтраки, тайком покупал у букинистов богословские книги, старался попасть на церковные службы. Узнав о стихийном влечении сына-школьника к православию, что преследовалось властями,