Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

его глубоко религиозные родители не стали препятствовать сыну, а вызвав его на прямой разговор, предельно откровенно предупредили: «Если ты где-нибудь обмолвишься о своём влечении или перескажешь то, что слышишь дома, твоих папу и маму убьют». Думаю, без этого жёсткого внушения российская и европейская культура могла бы и не досчитаться в будущем в своих рядах этого скромного и обаятельного человека, крупного учёного, исследователя христианской мысли, автора духовных стихов, переводчика псалмов, Евангелия, византийской и европейской поэзии.

– Неужели же никакие сомнения вас не посещали?

– Прозрение, далеко не моментальное, началось после разоблачения культа личности Сталина в докладе Хрущёва на XX съезде КПСС. Как вы помните, доклад у нас в стране не печатался (хотя почти моментально был опубликован за рубежом). На первых порах он предназначался только для членов партии. Но содержание доклада было настолько невероятно, немыслимо, оглушительно неправдоподобно, что оно просто не могло остаться в тайне, не стать достоянием масс.

Конечно, я испытала огромное потрясение, даже услышав в пересказе содержание доклада: «Сколько невинных жертв!», «Неужели такое было возможно?», «В какой же слепоте, в каком обмане мы жили!», «Оказывается, Сталин – никакой не кумир, а жестокий деспот и диктатор»… После доклада, впервые не таясь, со мной заговорил отец о больных социальных проблемах страны.

Тогда ещё не было у меня мысли о тех ничтожных сподвижниках-холуях, рабских душах, которые послушно исполняли сталинскую волю… Не было мысли и о том, что сталинская политика – последовательное продолжение ленинской. Это понимание пришло позднее. А трагические открытия шли одно за другим: мне стал доступен самиздат, воспоминания Надежды Мандельштам, мемуары чудом выживших за проволокой, антисоветский роман Владимира Максимова «Семь дней творения», и ещё один роман «Утоление жажды» Юрия Трифонова, написанный после XX съезда партии… Жадно читала тех писателей, которых в ту пору вернули в литературу: Замятина, Блока, Цветаеву, Бабеля, Пильняка, Артёма Весёлого, Заболоцкого…, молодых талантливых прозаиков и поэтов, которых открывал нам новый журнал «Юность».

Горячие споры, обсуждения, надежды… Всё это совпало со студенческими годами, с учёбой на филологическом факультете в Киевского университета им. Шевченко (куда я поступила, закончив школу с серебряной медалью), с годами стационарной аспирантуры, с периодом, когда я интенсивно печаталась в киевских газетах «Радянська освiта», «Лiтературна Украiна», «Молода гвардiя», «Комсомольское знамя», «Ленинское знамя» и других. В 25 лет меня приняли в «Союз журналистов СССР» (сейчас «Союз журналистов Украины»).

У моего поколения был такой подъём духа! В «хрущёвскую оттепель» я стала по мировоззрению одной из тех, кого позже нарекли «шестидесятниками».

Ирина Панченко, 1960-е годы.

– Как вы сегодня оцениваете шестидесятые годы XX столетия?

– Это были подлинные университеты нашего поколения,

стремившегося «жить не по лжи», знать всю правду об истории своей страны, искренне служить ей. Такие периоды в России, когда у людей, благодаря широкой честной прессе, была возможность объективного анализа того, что действительно являл собой советский казарменный социализм, коммунистическая идеология, партийная элита, были очень короткими. При моей жизни – это время разоблачения Сталина, его правления, а также – ещё в большей степени – время горбачёвских новаций и появившихся тогда демократических свобод, время перестройки и гласности.

К сожалению, на наших глазах в России произошла большевистская реставрация под лицемерной маской демократической лексики. Авторитаризм вернулся. Внушают народу, а главное, школьникам и молодёжи, «светлый» образ Сталина, скрывают его страшные преступления беспрецедентных масштабов. Для этого в учебниках цинично переписывается история в угоду и по указке сегодняшней власти. Искажается истинная роль и значение «оттепели». Как сообщает сайт «Эхо Москвы», на закрытой встрече «единороссов» от руководства «Единой России» прозвучало, что «оттепель» была политической «слякотью» (это определение откопано ещё из старой советской газеты, в которой была помещена когда-то, направленная против явления «оттепели», критическая статья «Слякоть»). Тем самым идеологи «единороссов» сознательно (и это жутко) бесславят «шестидесятников», в том числе и тех, которые за эту «оттепель» в своё время положили жизнь, выходили на Красную площадь, страдали в тюрьмах.

– Почему для темы своей дипломной работы; а потом и кандидатской диссертации вы выбрали творчество Юрия Олеши?

– Олеша был одним из тех писателей-изгоев, которых до «оттепели» двадцать лет не издавали. Но это была не единственная причина моего выбора.

Однажды, когда я училась в пятом классе школы, в квартире подруги я увидела книжку с чудесными цветными иллюстрациями, хотя зачитанную, истрёпанную вконец, с загнутыми страницами. Листая, начала её читать – и меня пронзила эта проза своей поэтичностью: «Лёгкий ветерок развевался; как воздушное бальное платье»; «Трава была такой зелёной; что во рту даже появлялось ощущение сладости»; «Юбки походили на розовые кусты»; «Мосты казались кошками; выгибающими перед прыжком железные спины»; «Фонари походили на шары; наполненные ослепительным кипящим молоком…».

Эта книга была так прозрачно и так несказанно красиво написана! Так не похожа ни на какую другую детскую книгу! Мне захотелось узнать имя автора. Но, увы, в той книге не было обложки и первых страниц. Подруга тоже ничего не знала о писателе. Книга раньше принадлежала её старшему брату, а тот давно не жил в Киеве. Меж тем, почитать это «безымянное» творение, в которое я влюбилась, домой мне дали. Я чуть ли не на память его выучила.

Через два года в родном ТЮЗе, где я уже тогда была председателем Актива, начали репетировать спектакль «Три Толстяка», в котором я мгновенно узнала и сюжет, и персонажей так заворожившей меня книжки. Имя автора, наконец, мне открылось. Вот почему, когда пришло время написания дипломной работы, а затем диссертации, я не могла не выбрать Юрия Олешу, разбудившему во мне эстетическое восприятие литературного слова и тропа.

Работая над диссертацией в Москве в библиотеке (тогда им. Ленина), я увидела экземпляр книги «Три Толстяка», подобный тому, который впервые попал ко мне в руки. Он имел подзаголовок «роман для детей». Был впервые издан, конечно, в Москве, в 1929-м и второй раз (совершенно идентичный) там же в 1930-м году. 25 рисунков в этих изданиях принадлежали известному мастеру книжного оформления и театральному художнику Мстиславу Добужинскому, который был членом объединения «Мир искусства».

Во время моих научных командировок в Москву я подружилась с вдовой Юрия Карловича Ольгой Густавовной Суок-Олешей. Она жила вместе со своей старшей сестрой Лидией, вдовой поэта Багрицкого. У них в доме я познакомилась с третьей сестрой, Серафимой Густавовной, и ее мужем, известным писателем Виктором Шкловским, а также с литераторами Исаем Рахтановым и Львом Славиным, которые дружили с Олешей еще с одесской поры.

– У вас были сложности при защите диссертации? Вы