Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Оказалось, что, приехав в Москву в научную командировку с целью собрать материал для своей большой работы о творчестве советских писателей 1920-х годов, Гудрун в шестом номере московского журнала «Литературное обозрение» прочла рецензию на книгу доктора филологических наук, профессора ИМЛИ (Института мировой литературы) Виктора Перцова «Мы живём впервые». О творчестве Ю. Олеши». Рецензия называлась «Опыт антимонографии». Главная критическая мысль рецензии заключалась в том, что Перцов, рассказывая о писателе, так сгладил все углы, что совершенно исчез драматизм судьбы Олеши. Рецензия была подписана «И. Панченко, Киев».

Немолодой учёной Гудрун понравилась рецензия. И, вместе с тем, удивила. Обычно против таких влиятельных фигур, как Перцов (в 1973 году он был награждён Госпремией СССР за монографию о Маяковском, а ранее – в 1930-е годы «прославился» своими статьями-доносами на Олешу, позже – на Пастернака), в советской печати выступать не решались. Вот она и поставила перед собой цель разыскать автора рецензии в Киеве. (Видимо, командировочные у Гудрун были не столь куцые, какие выдавали нам). При этом она не сомневалась, во-первых, что автор – мужчина, во-вторых, что он работает в Академии наук УССР. В Киеве, в Академии, её направили в отдел русско-украинских связей, который возглавляла бывшая научная руководительница моей кандидатской диссертации. Тут всё и разъяснилось. Получив телефон, Гудрун поспешила со мной встретиться. Мы вместе с ней весело смеялись над тем, что детектив из неё не получился бы.

У нас с Гудрун состоялся деловой разговор, интересный и откровенный. Я поделилась с ней копиями тех материалов по литературе 1920-х годов, которые могли ей понадобиться для работы. Через полгода она прислала мне в подарок экземпляр своей работы с дружеским автографом. Статья была написана, естественно, по-немецки. Чтобы передать Гудрун свои впечатления о её статье, мне понадобился филолог, знающий немецкий и ориентирующийся в той эпохе, тех именах, о которых писала Дювель. Так мы познакомились с Вадимом Скуратовским (он свободно говорил по-немецки, окончил с красным дипломом романо-германский факультет Киевского университета им. Шевченко, к тому времени был кандидатом наук).

Может быть, для других это звучит неубедительно, но я считаю, что нас с Вадимом «познакомил» Олеша.

– Ну, не немецкий же язык вас сблизил!

– Нет, конечно. Оказалось, что у нас с Вадимом много общего: близкий круг интересов, схожие жизненные и профессиональные цели. Мы оба стремились к творческой самореализации, однако не допускали мысли об угождении начальству, о вступлении в компартию ради карьеры. Я знала немало интеллигентных семей, в которых супруги состязались друг с другом в профессиональных успехах, завидовали друг другу. Я никогда не соперничала с Вадимом на профессиональном поприще. Всегда следовала принципу: в первую очередь помочь не себе, а ему, особенно там, где в том была практическая необходимость. В интеллектуальной сфере Вадим всегда был надёжным помощником мне и моей дочери. Главное, мы с Вадимом всегда ценили внутреннюю независимость друг друга, не посягали на неё.

Ирина Панченко с мужем Вадимом Скуратовским, 1982 год.

– У вас были совместные работы?

– Мы не часто бывали соавторами. Диапазон приложения творческой энергии Вадима гораздо шире. Он «ранен» стремлением интеллектуально познать (буквально!) все аспекты мира, понять и объяснить место человечества и человека в истории. Но вот об одном очень интересном совместном труде мне хочется вспомнить.

Мы вместе составили и прокомментировали книгу в шестьсот сорок страниц «Серебряный век» русской поэзии», которая была опубликована в 1991 году в Киеве, в издательстве «Днтро», в серии «Школьная библиотека». Кроме знаменитых авторов – Блока, Белого, Брюсова, Маяковского, Ахматовой, Цветаевой, Мандельштама, Клюева, Есенина…, мы поместили в книгу стихи тогда мало известных поэтов, таких как Фёдор Сологуб, Борис Садовской, Василий Каменский, Михаил Зенкевич, Михаил Кузмин, Георгий Иванов, Николай Рерих… Трудность заключалась в том, чтобы не только прокомментировать, но и раздобыть тексты их произведений. Мы горячо обсуждали, каких именно авторов отобрать, какие именно стихи этих авторов необходимо поместить в книгу…

Ирина Панченко с мужем Вадимом Скуратовским, 1983 год.

Главным моим подарком мужу (ныне профессору и действительному члену Украинской Академии искусств) стала составленная мной в 2004 году книга-библиографический указатель на украинском языке «Скуратiвський Вадим Леонтiйович. Бioбiблiографiчний покажчик», зафиксировавшая его достижения (с 1968 по 2004) как культуролога, историка, политолога, литературоведа, публициста, оратора, популярного автора-телеведущего, кинокритика, и даже киноактёра. Эта книга потребовала много моего кропотливого труда, ведь она насчитывает около тысячи наименований работ Вадима.

Ирина Панченко с мужем Вадимом Скуратовским, 1990-е годы.

Оригинальная концепция художественного оформления книги, дизайн ее обложки и цветного блока принадлежит известным киевским скульпторам и художникам Аде Рыбачук и Владимиру Мельниченко.

– Какие курсы лекций вы читали?

– Первые два года я читала два курса: «Русская литература рубежа веков (1890-е – начало 1920-х годов)» и «Советская литература» (от 1920-х вплоть до современности (120 часов). Однако в пединституте кафедра, где я работала, носила название «Русской и зарубежной литературы», потому меня обязали параллельно с русской литературой читать курсы: «Античная литература» и «Европейская литература средних веков и эпохи Возрождения». Только несколько лет спустя я сообразила, что кроме меня, на кафедре, никто, собственно, одновременно не читал и русскую литературу и «зарубежку». Нагружая меня таким образом, заведомо неправедно использовали мою неискушённость в вузовских законах.

Когда в 1980 году меня избрали по конкурсу доцентом кафедры истории литературы и журналистики (факультета журналистики) в Государственном университете им. Шевченко (большая честь), в мои обязанности входило чтение всех курсов русской литературы: «Древнерусская литература», «История литературы XVIII века», «История литературы I половины XIX века», «История литературы II половины XIX века» плюс те лекционные курсы, которые я читала в пединституте: «Русская литература рубежа веков» и

«Советская литература». Правда, по количеству часов каждый из этих курсов читался по программе журфака в несколько меньшем объёме, чем они читались на филологическом. «Создание» в одном лице специалиста такого «широкого профиля» была результатом самодеятельности факультета журналистики, где в деканате устали приглашать с филфака по каждому курсу новую фигуру и согласовывать учебное расписания этих фигур на двух факультетах. Так, уйдя из пединститута, я попала в новые жернова.

Уставала безмерно и от подготовки к лекциям, и от их чтения так, что иной раз, чтобы не рухнуть, просто повисала, двумя руками держась за борта старых деревянных кафедр, напоминающих огромный посылочный ящик. А ведь было ещё руководство студенческим кружком, и курсовыми, и дипломными работами, кураторство группы, поездки со студентами на уборки