Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

попросила отвезти из Ленинграда в Киев в подарок на память Элеоноре Гончарик едва ли не самую свою дорогую (во всех смыслах) вещь: хрупкое золотое украшение в виде фамильной монограммы с изящно переплетёнными буками «М» и «В», хранившееся у неё с незапамятных времён, пронесённое сквозь эмиграцию.

Мария Николаевна ценила дружбу. Особенно трогательно была близка с поэтессой и художницей Соложенкиной, не один раз посвящала ей свои стихи:

…Весенний лист! Осенний лист!

Как мы на вас похожи обе.

Как мы звучим друг другу в лад,

И сколько звёзд открыто нами!

Её восход и мой закат

Перекликаются стихами.

(«Письмо другу»)

Последняя наша встреча в Ленинграде оказалась бесконечно грустной. Нам не хотелось расставаться. Мы всё не могли наговориться. Уже вышли из комнаты Марии Николаевны, а всё продолжали говорить, прощаться, обниматься… Я знала, что последний троллейбус ушёл, что денег на такси у меня нет. Более того, что разведут мосты над Невой и мне до рассвета не попасть в общежитие на другой стороне реки, а всё не могла уйти… Правда, в городе уже стояли белые ночи… Снизу вверх, из вестибюля, я всё смотрела на Марию Николаевну, стоявшую на лестнице второго этажа, склонившуюся ко мне. Смотрела и чувствовала всем сердцем, в каком пронзительном одиночестве живёт в казённом Доме эта талантливая женщина.

Я звала Марию Николаевну приехать летом ко мне в гости в Киев. Она была легка на подъём. Ей хотелось хоть однажды увидеть, а мне хотелось ей показать этот древний город. Она надеялась совместить поездку в Москву с поездкой в Киев. На сборнике «Самоцветы» она сделала такую надпись: «Милой Ирине – в залог будущих, радостных встреч! Мария Вега. Ленинград. 1979. Май». Но летом она расхворалась, поездка откладывалась. Мы перезванивались. В конце года, 28 декабря, я получила от неё открытку: «С Новым Годом, дорогая Иринушка! Шлю Вам и Ксюше (моей дочери – И.П.) самые сердечные пожелания радости, счастья, удач и исполнения всех мечтаний. Хочу верить, что 1980-ый будет добр и ко мне, позволив наконец добраться до Киева и провести с Вами несколько дней. Я, кажется, на пути к выздоровлению! Обнимаю, целую. Вега».

Этим надеждам не суждено было сбыться. Мария Николаевна ушла из жизни 27 января 1980 года. Светлана Соложенкина по праву стала наследницей её архива. Приехав в Ленинград, она совершила торжественный романтический жест, который, безусловно, пришёлся бы по душе Марии Веге. Светлана разыскала моряка, с которым Вега выходила в Балтийское море. Он помнил, в каком месте – по компасу, – опустила в волны прах мужа Мария Вега. Светлана повторила ее путь по морю в лодке, и урну с дорогим ей прахом Марии Веги опустила туда же, веря, как и её покойная подруга, что «под луной всё существующее связано душой одной».

Статья И. Панченко «Разлуки грусть» опубликована в «Новом журнале» (2001. № 222. С. 215–220).

«Пусть за меня все люди на свете живут»

Памяти Дины Таран

Мотив загадки смерти и её преодоления пронизывает всё творчество Андрея Платонова, ибо мир в его прозе явственно предстаёт как трагическая целостность природного и социального бытия. Идею счастья народного, мечту обретения человеком бессмертия писатель связал с учением русского философа Николая Фёдорова, призывавшего к «общему делу» воскрешения всех умерших. Платонов переосмыслил Фёдорова, отринув в век революционной эпохи «божеские» грани фёдоровской концепции, однако остался верен мысли о ценности каждой, даже самой скромной человеческой жизни, также достойной воскрешения. А пока эта грандиозная идея оставалась (и продолжает оставаться) далёкой мечтой человечества, Платонов своим кредо, вынесенным в заголовок данной статьи, множество раз повторенным устами его персонажей, напоминал читателю, что мы, живые, «преодолев недостаток человеческого сердца, склонного к забвению», должны оставить в науке ли, искусстве ли след в памяти поколений о тех, кто заслужил такой памяти.

Платонов боролся с человеческим забвением. Он и его персонажи видели в себе и других людях часть «всемирного вещества», а в смерти лишь метаморфозу его. Но такой вид бессмертия, по мысли Платонова, – заслуга природы, а не человека. Труднее оставить след не в «памяти» природы, а в памяти поколений.

* * *

На моём письменном столе лежит книга «Андрей Платонов. Величие простых сердец» («Московский рабочий», 1976). Это книга избранных повестей и рассказов писателя, его размышлений о литературе. Произведения Платонова после долгого перерыва тогда только начинали выходить в родном отечестве.

На первой странице книги скромный автограф: «Панченко И. Г. на добрую память. М. и М. Платоновы. 30.09.76.».

К сожалению, я не была знакома с вдовой и дочерью Андрея Платонова. Этот дорогой подарок привезла мне от них из Москвы верный и чуткий друг Диана Яковлевна Таран, которая мне много рассказывала о родных писателя, о её дружбе с ними.

С Диной я познакомилась в 1972 году на кафедре русской литературы Киевского педагогического института им. А. М. Горького (ныне

Национальный педагогический университет им. М. П. Драгоманова), незадолго до защиты ею кандидатской диссертации о творчестве Платонова. Я давно собиралась написать о Дине, долго к этому готовилась, расспрашивала её бывших однокурсников.

И вот это время настало. Мне хочется вспомнить о той, что оставила свой след в памяти поколений.

* * *

…У неё было красивое имя Диана. Но она его не любила. «Куда мне такое имя с моей внешностью?», – говорила она с лёгкой насмешкой над собой, недовольная своим небольшим ростом, своим отражением в зеркале. Она недооценивала себя. Ведь, как сейчас вспоминают её однокурсницы, была хорошенькой крепенькой невысокой девушкой с огромными карими глазами, великолепным цветом лица, стройной шеей, которую венчала независимо поднятая голова. В её манере говорить, мимике, поступках прочитывалось врождённое достоинство, которое некоторые сокурсники принимали за высокомерие. Было ей свойственно чувство юмора. Смеялась замечательно – будто стеклянные шарики рассыпала. Звала она себя, а вслед за ней все окружающие, Диной.

Жила Дина с мамой в центре Киева на улице Саксаганского в комнате коммунальной квартиры.

Дине и студентам её курса Киевского педагогического института им. А.М. Горького повезло. Курс, начавший учёбу 1сентября 1947 года, был одним из лучших на русском отделении филологического факультета. Недавно одна из сокурсниц Дины, которая 33 года проработала в пединституте, написала в письме, что она повидала всяких студентов, но такого курса, каким был их студенческий коллектив, она не встречала.

Действительно, в их коллективе