Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Привет Вадиму, поцелуй Ксюшу. Л.Д.

25 апреля 1982 г.

г. Ленинград.

<…> Спасибо тебе за телеграмму и за «основоположника бугаеведения».[589] Тебе действительно понравилась статья?[590]Мне она показалась очень не чётко написанной, крайне лохматой и не доведенной (по главной идее) до конца. Впрочем, конец у неё был, его Лазарев отстриг, поскольку статья превышала возможный объём. А вывод был интересный, – интересней самой статьи.

Вот так. Черкни мне в Ленинград, если будет время и настроение.

Л.

Привет Вадиму.

30 сентября 1982 г.

г. Ленинград

Ириша!

Во мне сломалось нечто самое главное, что определяло характер, стиль и направление всей моей жизни на протяжении лет сорока (я не преувеличиваю), а особенно активно – на протяжении последних лет двадцати. Следовательно, сломался и я сам, и то, что я ещё живу (т. е. дышу, ем, куда-то хожу и т. д.) – это чистая случайность или просто инерция природного существования. Того, кого ты раньше знала, больше нет, есть совсем другой человек, о котором я и сам ещё не знаю, какой другой эта новая жизнь должна и может быть, я не знаю, достанет ли у меня ума понять это, я не знаю, хватит ли у меня сил (и просто желания) начинать всё сначала.

В течение двадцати лет я каждое утро садился за письменный стол, причём с вечера зная, что и как буду писать. Сейчас я уже год не сажусь за стол, а если бы и сел, то всё равно не знал бы, о чём мне писать. Я разучился держать ручку в руке (поэтому и прибегаю к помощи машинки, рука выводит какие-то загогулины вместо букв и быстро устаёт). Что-то очень важное из своего духовного состава я утратил, сидя за письменным столом, и когда машина сломалась, сломался и я сам.

Была только одна сфера, в которой я жил, и когда эта сфера перестала существовать (почему так произошло, постараюсь объяснить дальше), ничего взамен её вокруг не обнаружилось. Обнаружилась пустота, в которой я и провожу сейчас своё время – я, человек, привыкший к воловьим нагрузкам, написавший пять книг и издавший «Петербург»[591] объемом в пятьдесят печатных листов, каждый из которых был обнюхан мною со всех сторон и почти что переписан заново. В 1955 году я приехал в Ленинград полубезграмотным человеком, не слышавшим даже имени Андрея Белого, не прочитавшего толком ни одного романа Достоевского, знавшим о Блоке только понаслышке. А теперь?

Говорю это не похвальбы ради, а чтобы уяснить самому себе, к каким нагрузкам я должен был приучить себя. И вот «Петербург» издан, памятник себе, как ты заметила однажды не очень удачно, я соорудил и единственное, что мне остаётся сейчас – забраться под этот памятник и почить там вечным сном. Я знаю, что я не иссяк, я стал мудрее, спокойней, образованней. Но я утратил какое-то важное для меня «во имя», которое руководило ною незаметно для меня самого, вело меня туда, куда никто до меня не заходил, давало возможность выдерживать все эти дьявольские нагрузки. Этим «во имя» я спасался, сам того не подозревая. А вот когда оно исчезло, я с ужасом это обнаружил. Нечем стало жить, не во что верить, не к чему стремиться. Мне говорят, что я просто устал и мне надо отдохнуть от переутомления. Но я-то знаю, что это не так. Не тот я человек, чтобы устава от какого-то там переутомления.

Ты думаешь, «Петербург» дал мне что-нибудь? Он лишил меня тех крох человеческого общения, которыми я ещё располагал. Мои враги возненавидели меня ещё больше, мои друзья или стали с трудом скрывать зависть, или обиделись на меня за то, что я не смог подарить кому-то из них экземпляра (а я достал их так мало, что и говорить стыдно). Это положение усугубилось появлением статьи о Белом в «Воплях»: никакой реакции ни со стороны кого. На меня стали смотреть или с преувеличенным почтением, или с опаской. Мой приятель Коля Скатов, зав. кафедрой в Герценовском Пединституте, наотрез отказал мне даже в почасовых, которые я вымаливал у него с полгода. В деканате Университета при произнесении моего имени сжимаются кулаки и белеют глаза. Двери всех аудиторий оказались напрочь закрытыми передо мной, – это при моей-то страсти к аудитории и чтению лекций! Ты думаешь, зачем я поехал во Владикавказ, где погибал от тамошнего кошмарного климата? Да просто потому, что мне там дали аудиторию, там я говорил, выговаривался, сбрасывал груз накопленного, который так давит меня, как ты и не представляешь.

Мне осточертело и там (всё-таки чужое место), я рвался в Ленинград… где меня никто не ждал и где я никому нужен не был. А ведь, когда рвался, была иллюзия – всё-таки свой город, здесь друзья, здесь любимая.

Кстати, вспомнил сейчас, что ты едва ли не единственная, кто поздравил меня с выходом «Петербурга», все остальные просто требовали (или просили) достать «экземплярчик». Как же я тебе за это благодарен был, ты и не представляешь! На этом всеобщем фоне жлобства, серости, отупения, алчности и всяческого мещанства человек оценил значение т р у д а, а не ценность типографского экземпляра. Спасибо тебе, милая, ты и не догадываешься, как дорого мне было твоё поздравление на виду всеобщего одичания.

Я подхожу к концу. Извини меня за эти излияния, но я просто хочу объяснить тебе и своё поведение, и своё молчание.

Мне нечего тебе сказать. Нет ничего. Есть только опустошённая душа и полное одиночество. Найду ли я в себе силы, чтобы выкарабкаться из этого кризиса – бог весть.

Скорей всего, что не найду.[592] Позади осталась жизнь, – какой бы она не была, но это была жизнь. И она-то осталась позади. Окажись рядом со мной женщина, лет на десять-пятнадцать моложе меня, которая смогла бы сделать свою жизнь частью моей жизни – может быть, я бы и воскрес. Но такое бывает только в романах. Мне не на что тратить свои силы, не о ком заботиться, некого ждать с работы, некуда идти. Просто писать я не умею. Идей много, стимула нет. Зачем? Для чего? Для кого? Для пространства? Для будущего? Это всё отвлеченные категории, жить же надо в конкретности. А в конкретности есть только я и пустая квартира. Помнишь: «Я люблю, когда в доме есть дети и когда по ночам