Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

тут решающей роли не играет) – 2,5 печ. листа. У них появился интересный автор. Вот и всё. Меня можно поймать на противоречии, – есть там оно, одно, большое, неприятное. Если его кто-нибудь заметит – я буду убит. Я и признаю только такую критику. Я меняю представление об эпохе рубежа веков, – создаю своё, личное, субъективное. Отвечаю всем сразу, но не делаю его (и никогда не буду делать) обязательным и истинным.

Кстати, статья была забракована «Рус. литературой»: тамошние кретины обвинили меня в том, что я создаю не научный, а литературный образ Бунина. Дураки – именно за это меня и надо печатать.

Л. Д.

20 марта 1975 г.

г. Ленинград

<…> Я читал там (в Сыктывкаре – И. П.) спецкурс по Гоголю – слушали очень внимательно и с большим интересом. Аудитория там вообще благодарная, надо только не смотреть на них как на идиотов, давать материал на как можно более высоком уровне и такой же уровень требовать от них. Тогда будет уважение и всё иное.

Спасибо за открытки и поздравления. Занят я страшно, поэтому и не пишу. Смотри. Изв. ОЛЯ, № 1 за 75 г. (Известия Академии Наук СССР, Отделение языка и литературы – И. П.) – ещё одна моя статья об А. Белом.

Пиши. Л. Д.

13 января 1978 г.

г. Ленинград.

<…> У меня вышла статья в «Русской литературе» об Ахматовой. Ты её имеешь в виду? Мне она как раз не очень нравится, там назывной момент преобладает над исследовательским.

Но да бог с ней.

Ещё раз поздравляю.

Л. Долгополов.

14 ноября 1978 г.

г. Ленинград

Ириша!

Спасибо за Волошина, – я уже получил его от автора, это второй. Отдал хорошему человеку (Келдышу).[586]

Олешу твоего прочитал – он, как и его друг Катаев, неизменно производит на меня жалкое впечатление. Воспоминания о нём я так и не дочитал в своё время – неприятно и, главное, жалко. Мелкий он, умный, интересный, всё понимающий, но мелкий. Застрял где-то между Маяковским и «Завистью», да и в «Зависти» самой застрял между (кавалеров и «Четвертак»), и что выбрать, так и не решил для себя. А «Четвертак»-то идёт от Чернышевского, это же сон Веры Павловны, это грандиозно!).

А катаевский «Венец» просто мерзость. Пошлая купеческо-сплетнически-трусливая мерзость. И он сам – одно большое общее, без «я», без основы; человек, которого нету.

Впрочем, прости, не сердись.

Пиши. Л. Д.

Ещё раз спасибо.

26 ноября 1978 г.

г. Ленинград

<…> Человек должен изменяться, иначе он коснеет и становится – мужчина дураком, женщина стервой или блаженной. А что такое культура? Помимо всего прочего, это система обязательств (или система запретов, как выразился проф. Гулыга в последнем номере «Лит. газеты»). Только на запретах личность и может воспитать себя. Нельзя и должен – вот главные слова в жизни.

Пиши. Л.Д.

30 ноября 1978 г.

г. Ленинград

Ириша!

Мы все живём, как герои Достоевского, а надо жить, как герои Толстого, то есть спокойно, мысленно совершая нелегкий путь по жизни, но при этом не утрачивать способности думать и соотносить его с тем, что должно было бы быть, то есть с неким идеальным представлением о жизни, которое, конечно же, имеется у каждого из нас. Вместо этого мы мечемся, истеричничаем, совершаем поступки, продиктованные не соображением разума и необходимости, а нервным возбуждением, половой неудовлетворённостью, или просто эмоциональной перенасыщенностью. Достоевский, конечно, сыграл злую шутку с нами, то, что он показал нам, стало теперь как бы нормой нашего существования. Очевидно, в нас, то есть в русских, сидит и толстовское, и достоевское начало. Человека тянет к Толстому (как условное норме поведения), а живёт он по-достоевски. И это ужасно. Так, как живут герои Толстого, жить, конечно, скучно, потому что тут требуются насыщенность жизни разумом, этим не все обладают, это надо вырабатывать в себе. Жить по-достоевски легче, как легче даётся всякий аффект, потому что здесь требуется только раскованность и отсутствие контроля. А что может быть легче? Но отсюда же исковерканные и искалеченные судьбы, не сложившиеся жизни и т. д.

Всё это пришло только сейчас вдруг в голову, после того, как я прочитал вчера вечером твоё умное и милое письмо.

Ты умница, ты всё понимаешь, но… как показывает опыт судьбы, тоже ничего сделать не можешь. Обрати внимание: герой Толстого допускает до себя внешний мир лишь постольку, поскольку тот помогает ему решить какие-то его личные проблемы. Внешний мир сам по себе отсутствует у Толстого. И это очень показательно! А у нас у всех он присутствует сам по себе, вне всякой связи с нашими личными потребностями. И в этом я вижу глубочайшую противоестественность нашей жизни. Человек не видит себя, он себя потерял, он остаётся с собой лишь те считанные часы, которые отведены ему природой для сна. И когда я жёстко отодвинул от себя внешний мир, погрузившись целиком в себя, т. е. в свою работу, в процессе которой я формировал себя как личность, я понял, что нашёл нечто серьёзное, единственное мне нужное. Но… – другая проблема: за это пришлось заплатить очень дорогой ценой – всем. Всем вообще – домом, семьёй, уютом, друзьями, зарплатой, интимными общениями и т. д. Какая дикая, несусветная плата! Очевидно, и я уже успел сформироваться, как человек Достоевского, которому толстовские прелести и толстовская радость жизни (радость открытия себя в жизни) и уже доступны, и их мало. Одиночество, жуткое, кошмарное одиночество, тоска по людям, по человеку, с которым было бы и уютно, и интересно, и приятно. И нету такого человека, и думаю, что уже и не может быть. Ведь мир существует для человека постольку, поскольку человек способен его воспринимать. А способен ли это сделать я? В процессе тоски, отречения, поисков своего места в том деле, которым я занимаюсь – в процессе всего этого не сформировался ли я уже окончательно как житель той скорлупы в которой я и выращивал себя?

Вот что меня гнетёт и о чём я, не переставая, думаю все последние годы.

<…> Машинка дисциплинирует мысль – это я заметил и по твоему письму: совсем другое письмо. Не потеряв ничего из нежности и женственности, так здорово тебе свойственных (за них я и люблю тебя), ты приобрела вдруг ещё и способность здраво и осмысленно рассуждать. Ай да машинка!!!

Ну, целую тебя крепко и нежно. Ксюше скажи, что наводнение в Ленинграде было именно таким, каким она его изобразила. Всё сходится!

Лёня.

6 декабря 1978 г.

п. Репино, Ленинградская обл.

Ириша!

Вчера получил твоё чудесное (как всегда) письмо. Читал в электричке, громко