Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

31 марта 1973 г.

г. Ленинград

Ириша, по Неве пошёл ладожский лёд, температура упала почти до нуля, давление резко повысилось, я, как и положено, слёг и вот теперь лежу вторые сутки, не в состоянии ни писать, ни читать. Затылок и темя ломит так, как будто туда насовали булыжников. Попробую написать тебе письмо, м. быть получится. Буду писать медленно, весь вечер. Вообще, если бы не проклятая болезнь, я мог бы сейчас, уйдя в нищету от всех зависимостей и бед, возродив себя, выдавать вещи высокой пробы. А тут вот сваливаюсь и за двое-трое суток – ни одной строчки. Дьявольски обидно.

<…> Что ты читаешь, Бунина? У меня в июне выходит статья о «Чистом Понедельнике» – прислать? Читай позднего Бунина, читай Достоевского, Я. Андреева и – не читай Чехова, Горького. Горький туп, лишён вкуса и невежественен. Чехов – мерзок в своём отношении к человеку, в котором он видит одну лишь избиваемую скотину и этим своим видением сам включается в ряды избивающих. Удивительно, до чего он низкого мнения о человеке! Человек у Чехова не способен ни на что, кроме жалкого прозябания, жалких мечтаний о неведомом будущем через двести лет, жалких потуг понять себя и окружающую жизнь. «Три сестры» – «в Москву! в Москву!» – а чего «в Москву», зачем «в Москву» – непонятно. «Чайка» – ничтожная декадентская пьеска с приближенными людьми. А недавно я перечитал «Скучную историю», так мне стыдно стало за то, что я человек – в таком скотском виде я себя увидел. Ей-богу, как будто на моих глазах были беременную женщину, а я прошёл мимо, ничего не сделав, чтобы прекратить избиение. И так мне стало пакостно и стыдно, а Чехов ещё и говорит мне: да, вот такой гадкий ты и ничто на свете тебя не исправит; таким и помрёшь. Мерзкий и неприятный тип он (Чехов). Бунин хотя бы минуту даёт человеку просветления, поднимает его высоко над бытом, средой, самим собой. Потом-то он падает обратно, но миг просветления уже пережит, человек испытал приобщение к чему-то очень высокому.

Пиши. Л.

17 апреля 1973 г.

г. Ленинград

<…> То, чем и как я живу – вовсе не схема, не голый рационализм, не господство знаменателя (к которому я будто бы привёл свою жизнь), не господство размеренности и отмеренности (в том числе – чувств родных и близких). Всё это – не то, или, наоборот – именно то, но в каком-то высшем символе. Это – единственно возможная для меня форма существования. Я могу жить только так (ложиться в 10, вставать в 7, в 12 пить чай в 2 обедать, от 3 до 6 читать). Никакая другая форма существования для меня невозможна. Я так живу не первое десятилетие и знаю, что общаться со мной крайне трудно, а для многих – невозможно. Тремя основными причинами вызвана к жизни та броня, в которую я себя заковал:

1) болезнью (требующей режима)

2) работой учёного (требующей режима)

3) бушующими во мне стихиями (требующими режима).

Так я буду жить всегда. Не жить так (или жить не так) для меня будет означать не жить вовсе. Я ведь не из гибких, я не могу сгибаться, я смогу только сломаться. Я сам нахожусь во власти мною же некогда созданных условий и форм жизни. Я знаю только письменный стол и только книги. Ужас? Уродство?

Насилие над натурой? Схема? Да, да, да… Да, всё так это так, но иного нет и быть не может. Прими и примирись.

Пиши. Л.

10 сентября 1973 г. г. Ленинград

Ириша!

Говоря о Цветаевой, я имел в виду одну только строку: «Беспомощна не была никогда, но всегда – беззащитна». Это – ты и это все мы. Мы умеем делать и мы делаем, мы специалисты и знаем свой предмет. Но мы – беззащитны, потому что кроме своего дела ничего больше делать не умеем. Вот и всё. Цветаева – это судьба русской интеллигенции – крепкой, здоровой, работоспособной, но… беззащитной – перед плебсом, хаосом, хамством, требованиями и понуканиями.

Жить мне становится всё трудней и трудней. Сутками продолжающиеся дикие были в голове (как будто кто-то горячими руками разламывает её изнутри) изнуряют не только тело, но и душу. Пересоздают психику. Я бы давно уже не жил, если бы не было «Петербурга»…

…Не могу больше. Л.

9 октября 1973 г.

г. Ленинград

<…> Знакомиться с Белым надо не с «Руд. Штейнера и Гете» и вообще не с теоретических работ. Они, в большинстве, путанные и на низком теоретич. уровне (т. е. пересказ чужого, мало своего, только эмоции). Белый – художник. С этого и надо начинать. Но тоже – осторожно. Скажем, вначале – «Урна» (1909), затем – немного «Пепла» (1909), затем – «Золото в лазури» (1904). Идти назад – к раннему от зрелого. От подражательного Белого к оригинальному. Не трогать: «Симфонии», теоретич. книг («Символизм», «Арабески»). Помни, что Белый никогда не был мистиком, он был просто очень сам по себе и очень не защищённый человек, и ещё очень болел за человека – г. обр., от мысли о разъединённости людей. Очень хотел их объединить, но сам был индивидуалист (хороший, милый, старого покроя, крайне образованный и культурный). И уже потом читать

«Петербург». Это лучшее из всего им написанного. И совсем не мистическое. Хотя тут нужно усилие – надо преодолеть ощущение необычности речи, письма. Лирич. отступление (типа: «Ты, Россия, как конь…») хорошо бы читать вслух. Главку «Второе Пространство сенатора» прочитать дважды – это гениальное место. И читать роман III изд. 1916 г. (ни в коем случае не 1922 и не 1928).

Л. Д.

18 февраля 1975 г.

г. Ленинград

<…> Твоё двойственно отношение к статье[585] – естественно. Ты по нашей хорошей марксистской традиции ищешь в статьях истину, соотнося прочитанное с собственным впечатлением. А я чхал на неё, т. е. на истину. Чхал и на Бунина. Не было такого человека. Существует множество Буниных в сознании воспринимающих (знакомых, исследователей, читателей). В мою задачу входило дать своё, личное, глубочайшим образом субъективное восприятие личности Бунина. Автор здесь (в задаче) гораздо важнее писателя. Вопрос не в том, состоялся ли в статье писатель, а в том, состоялся ли в статье автор. И возражение мне будут иметь ценность лишь в том случае, если возражатель не станет искать истину и доказывать мне, что я неправ. Бодал я его за эти упрёки. Всё это прекрасно поняли ребята из «Воплей» (журнал «Вопросы литературы» – И. П.) поэтому они и дали мне (мне, а не Бунину, он