Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

было родовитых предков, от которых бы он унаследовал уверенность в себе, культуру, традиции. Попав в Ленинградский университет провинциальным юношей из глубинки, он был навсегда потрясён величием города, величием его имён, сокровищами его архивов, библиотек… Он возжаждал приобщения к миру истории, искусства, прошлого и настоящего этого города. После окончания университета он выбирает литературоведение, аспирантуру, диссертацию о Блоке – то, что нерасторжимо и навсегда сопрягает его с городом, с его историческими корнями.

Эмоциональная впечатлительность, природный художественный вкус помогали его научной ориентации. Объектом его изучения стали «столпы» «Серебряного века» и сам этот блестящий период русской литературы. За пределы «Серебряного века» в своих исследованиях он почти не выходил, ибо в этом литературоведческом диапазоне он нашёл что-то бесконечно близкое своей душе, здесь посещали его прозрения, здесь он познавал интеллектуальные глубины, здесь он находил оправдание своей греховности…

Он изменял своим жёнам, возлюбленным, но «Серебряному веку» – никогда. Он оставался верен своему призванию и в ту пору, когда иные новоиспечённые «блоковеды», учуяв «диалектику» времени, вновь начинали издавать труды о «Партийной организации и партийной литературе».

В процессе напряжённейшей работы над архивными рукописями, дневниками и текстами изменялся строй его души, характер его восприятий, он ощущал себя ответственным за сохранение духовного опыта предшествующих поколений. Он воспринимал Блока, А. Белого, Бунина, Л. Андреева как своих духовных Учителей. Они становились для него, безотцовщины, кровно родными. Он чувствовал своё родство с этими одарёнными мятущимися натурами, которые прошли через мир, исполненный катастроф и невосполнимых потерь. Он вбирал в себя их жизненный и художественный опыт. Он ощущал себя восприемником смятения, боли, трагизма судеб детей «Серебряного века». Он хотел их «оживить», возродить к новой жизни в современной России (вспомним обаяние идей философа Николая Фёдорова).

Это было его миссией, его добровольной ношей. Она была нелегка. Она требовала от страстной, чувственной (в широком смысле этого слова) натуры самоотречённости. Научного отшельничества. Одержимости. Служения. Он не останавливался в своих упорных научных изысканиях. Это он подготовит издание и комментарий громадного (во всех отношениях) романа «Петербург» Андрея Белого. Это он издаст первую в Союзе книгу о Белом. Это он защитит первую диссертацию о творчестве автора «Петербурга».

У него было мало друзей. Его любили далеко не все коллеги и знакомые, наталкиваясь на желчность, нетерпимость, тяжёлый характер, даже агрессивность. Но это было на поверхности. На самом деле, в душевной глубине, ему была присуща вечная неудовлетворённость собой, ощущение тревожности, непрочности бытия. В своих самых глубинных проявлениях он таил сентиментальность, нежность, ранимость, незащищённость, мучительное чувство одиночества. Он тяжело переносил хроническую неустроенность, серьёзные болезни, разрывы с любимыми женщинами и своими детьми.

Под конец жизни он был вознаграждён международным признанием, побывал за рубежом. Несколько раз выступал на симпозиумах в Италии, сделал доклад на конференции во Франции, читал лекции-беседы в США.

Одной из последних его работ стала статья «Вл. Маяковский: Путь к самоуничтожению или порыв в бессмертие», которая была напечатана в «Вестнике РХД» (Париж-Нью-Йорк-Москва, 1992, № 166–167).

Гоголь считал, что страшно жить на земле, ничем «не означив» своё пребывания на ней. Леонид Константинович Долгополов «означил» своё пребывание, оставив нам свои статьи, книги, письма.

Нужно признать, что в своих работах он испытал зависимость от времени, которому принадлежал, от цензурных ограничений, от редакторских ножниц, от дефицита общения со своими и зарубежными коллегами и западными изданиями. Новые поколения учёных наверняка пойдут в своих исследованиях дальше, оценив внутреннюю трагедийность его натуры, его истовое желание сделать художников «Серебряного века» достоянием сознания своих современников.

Символично, что похоронили Л. К. Долгополова, по инициативе петербургского отделения Союза писателей, на Симферопольском кладбище, недалеко от станции метро «Чёрная речка».

Душа – ключевое слово, которое постоянно присутствует в статьях, книгах, письмах Леонида Долгополова. И может быть, именно письма наиболее ярко демонстрируют свойственное их автору душевное напряжение, предельную искренность, вечную неудовлетворённость сделанным – созидание души.

Сказанное в память об учёном хочется сопроводить публикацией избранных мест из писем, адресованных автору этих строк.

Из писем Л. К. Долгополова (1973–1982 гг.)

14 марта 1973 г. г. Ленинград

<…> Ты ищешь, заранее зная, что ничего не найдёшь, а если и найдёшь, то найденное нужным тебе не будет никогда. Это всё тот же проклятый вопрос о смысле жизни, которым долго болела Россия и русская интеллигенция (впрочем, в последнее время, кажется, под ударами слишком радикальных преобразований она отучается от этой привычки, или, во всяком случае, от сентиментальничанья). Я думаю, что сейчас это загадочное, условно именовавшееся некогда смыслом жизни, может заключаться только в одном – в выделении нескольких (как можно меньше!) сторон излишне многообразного существования и превращения их в единственные. Всё остальное – по боку. Сузить до предела круг интересов, людей, метаний, сомнений и т. д. Но уж зато этому «пределу» отдаться целиком, на нём сосредоточив все свои мысли и желания. Жить уже, но глубже.

Пиши мне. Л. Д.

27-28 марта 1973 г.

г. Ленинград

<…> У тебя ведь есть дочь, следовательно, есть семья. Я так вырос – вдвоём с мамой, и у нас была семья, только жить нам было очень тяжело, потому что маме приходилось много работать (Мама работала библиотекарем – И. П.), и видел я её редко. Но сама семья была, – и её ощущение я сохранил на всю жизнь.

<…> Пожалуйста, пойми меня. Я ведь вовсе не такой скалообразный, каким ты себе вообразила. Я слабый и сентиментальный. Другое дело, что я дорожу своей личностью и никогда не допущу, чтобы она растворилась в том море хамства и всеобщности, которое окружает нас со всех сторон. Моё «я», моя личность – это единственная ценность, которая у меня есть (не считая Энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона). Я формировал её с таки трудом, такими жертвами и такими издержками, что отдать её на поругание я не могу. Поэтому я ушёл из Пушк. дома, поэтому я без работы и т. д. Поэтому они тебя и мордуют – они же быдло, стадо, они не прощают ни малейшего проявления внутренней независимости. Но беда их в том, что, если имеется эта внутренняя независимость, им туда хода нет. Они и это понимают. Они бьют это, так сказать, внешностями – заваливают по макушку работой, не оставляя ни секунды свободного времени, издеваются на отчётах, развивают демагогию и т. д.

Запомни: это – внешности. Во внутренний мир твой им хода нет. Не так сделаны. Пусть мордуют – вооружись спокойствием (надо научиться!), отряхивай с себя их хамскую скверну. Оставайся сама собой.

Целую тебя крепко, милая. Л.