Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

смеялся. Гороскоп – прекрасная самодеятельность, каждый, кто прикладывал к нему свою руку (это не фольклор!), хотел получить хоть какую-нибудь надежду. Однако, в первый же день пребывания в доме отдыха купил (по какому-то наитию – никогда газет не покупаю) «Неделю», в которой ясно было сказано, что Скорпион – всего лишь чёрная дыра… Стало не по себе. Вырезку прилагаю – решай сама, как дальше быть. Правда, надежда всё-таки есть: далее сказано, что Скорпион – всего лишь спутник сверхгигантской звезды (!), в двойной (!!!) системе и находится он, бедняга, черт-те на каком расстоянии от матушки-земли.

<…> Хорошо здесь. Зима – мороз, снег, сосны и ели, засыпанные снегом. Напоминает декорации. Когда-то это была знаменитая Куоккала – с Репиным, Чуковским, Анненковым, кафе и ресторанами, дачами, павильонами. Сейчас это огромная «база отдыха» с толпами серых отдыхающих, бегающими по посёлку в поисках чего бы увидеть. Ничего увидеть не удаётся, но надежды и оптимизма люди (наши люди) не теряют. Живу в двухместной каюте с очень приятным соседом (инженер-дорожник), вчера приятно провели вечер в разговорах.

Целую тебя. Пиши. Лёня.

7 декабря 1978 г.

п. Репино, Ленинградская обл.

<…> Сейчас сижу в Репино, один в комнате работы у меня поверх головы, но делать ничего не хочется. Я побродил по посёлку, делать стало нечего, зашёл на танцы, – это ужас, брюхатые бабы 50-ти и старше лет, мужики со «свиными рылами» (Гоголь), пьяные, заспанные и небритые. И вдруг заметил: я ведь и сам такой. Всё в этой стране одинаково, а что неодинаково, того не видно то не в этой стране. Но ни в какую другую страну не хочу и не могу. Как Гоголь – вернулся из Италии – не мог жить без родимых свиных рыл. Что-то есть в этом, – страшное и загадочное. Вся Русь тут – в свиных рылах, и в ненависти к ним, а невозможности прожить без них. Но почему? Синявский – живёт в Париже? Ничуть. Отгородился каменной стеной от Франции, не знает языка и не хочет знать, говорит только по-русски, живет только воспоминаниями о лагере. Почему? Зачем? Что это за проклятье – быть русским? Откуда это? Не знаю, что будет со мной дальше, но очень я сжился со своим одиночеством, с мыслями, которые не имеют выхода которые некому и незачем говорить. Трудно мне будет преодолевать это состояние, которое стало уже мучительно-привычным, сладостномучительным. Подумай об этом, об этом – в первую очередь.

Целую тебя, Лёня.

12 декабря 1978 г.

п. Репино, Ленинградская обл.

<…> Я о Бунине писал – о себе писал, о Блоке книжку написал – тоже о себе писал. И совсем ты не учёный, ты и здесь ни хрена во мне не поняла – я учёный относительный, скажем, школы Эйхенбаума-Тынянова, где господствует личное отношение к предмету и где исследователь скорее писатель (Тынянов – состоявшийся, я – не состоявшийся), чем учёный… И меня надо выводить не из Бахтина и Аверинцева (или просто соотносить с ними) – это всё чуждо и неприемлемо мне, мне скучно читать Бахтина, я не верю ни одной его фразе, это всё выдумано, потому что не пережито. Если бы он хоть один день в жизни провёл в шкуре Ивана Карамазова, он писал бы о Достоевском совсем по-другому. А я перебывал в шкуре почти всех героев Достоевского, я по себе, лично, печёнкой, нервами знаю, что такое страсть и исступление, когда человек готов умереть, только чтобы понять наконец ту последнюю правду на которой стоит мир. Я поэтому и к Есенину отношусь хорошо, я фигура он, конечно, совершенно ничтожная, – но в нем есть это исступление, и он – готовый герой Достоевского. В Бахтина, в Аверинцева, в Жирмунского – этого не вставишь и не вобьёшь. Это сухари, педанты, догматики. Хотя настоящие учёные, да.

И не говори мне никогда, что я великий учёный, я – шалопай, мне бы романчики скрести, а не создавать концепции. Не ы них дело. Дело в господе боге, который одарил меня безукоризненным вкусом, но послал жить в такие обстоятельства, в которых я не мог приобрести настоящих культурных навыков. Я и пошёл громоздить концепции, – но ведь это не чисто писательское свойство, это не учёная задача, ибо концепции приходят и уходят, а научные открытия остаются. И я что-то значу только по нашей общей бедности и отсутствию филологии как науки.

Л. Д.

14 декабря 1978 г.

п. Репино, Ленинградская обл.

<…> Хорошо уже одно то, что ты знаешь себе цену, это так нужно и так важно в наше время! Я изредка буду слегка сбивать (всё-таки!) твой гонор, а ты не будешь обижаться, и будешь относиться к тому, что я стану говорить, со вниманием. Как я понимаю, тебе, как и мне, редко приходилось в жизни вести серьёзные разговоры не с кафедры, а за обеденным столом. В результате произошло известное окостенение, которое я пробиваю приступами хулиганства (для себя), а для тебя что-нибудь ещё придумаю. Окостенение – страшное дело нужна внутренняя подвижность.

Очень, просто очень прошу: не отмахивайся о того, что я говорю. Есть истины, которые с годами становятся для человека непереносимыми, он сливается с ними. В жизни же таких истин нет и быть не может. Они – и есть следствие начавшегося окостенения. Я очень их боюсь. Нету истин, есть живая жизнь, которая сама – истина. И ещё: не пытайся разобраться во мне. Это бесполезно. Я ведь живу, иду, изменяюсь, значит то, что было верно для меня вчерашнего, не будет верным для меня сегодняшнего. И неизвестно, каким я стану завтра. То, чего я добился, я уже добился Значит, дальше надо жить по-другому.

<…> Погода устанавливается (укрепляются морозы) и колебаний не предвидится, к морозам меня и скрутило. Если так продержится хотя бы до Нового года, я успею закончить Блока об искусстве, и книга из плана не выходит. Книга о «Двенадцати»,[587] слава богу, пошла, хотя крови они из меня выпили ведро. На след, неделе обещали 2-ую корректуру, в конце января – сигнал, начало февраля – тираж. Тогда и деньги будут. А там ещё что-нибудь подвалит.

Ну, целую тебя, милая моя, видишь, какое неожиданно деловое получилось письмо. Привет Ксюше, – я ещё напишу ей о стихах.

Прилагаю сводку погоды – продолжительность дня – 5 часов!

Пиши. Л.Д.

29 февраля 1981 г.

п. Комарово, Ленинградская обл.

Дом творчества <…> Я рад за Вадима (В. Л. Скуратовский – И. П.), что он сошёлся с Лотманом[588] – таких союзов