Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

новым впечатлениям и знакомствам, всегда готовая, «сорвавшись с места, улететь». Смеясь, она рассказала мне, как, бродя по Москве, сломала каблук, но допрыгала до дома друзей. Слегка иронически, но вполне сочувственно она поведала о планах живущей во Франции Ксении Куприной (дочери писателя Александра Куприна), своей приятельнице, почти ровеснице, которая мечтала сделать пластическую операцию, поехать в Грузию и выйти там замуж.

Сама Вега очень любила своего мужа Михаила Максимилиановича Ланга (это был не первый её, но, наконец-то, счастливый, хоть и поздний брак). Она рассказывала, если мне не изменяет память, что его предки были из голландских мастеровых, умеющих строить корабли, из тех самых, которых позвал в Россию Пётр I, что у Михаила в роду тяга к морям, потому не случайно было избрано им Санкт-Петербургское Морское училище, не случайна его преданность профессии капитана. Она показала мне прекрасный портрет мужа, сделанный ею углём в строго реалистической манере. Она нашла неповторимые слова, чтобы рассказать об их любви:

Мне всё равно, какие видел сны,

Кого ласкал, и лгал кому, и верил.

Такой, как наша, звёздной глубины

Ещё никто из смертных не измерил.

Ведь мне одной упал на сердце дар,

И счастье сумасшедшее досталось:

Твой самый поздний, буйный твой пожар

И самая последняя усталость.

В 1963 году, плывя по Атлантическому океану, Мария Николаевна вместе с мужем наблюдала редкостное по красоте явление: двойную дугу двух радуг, которые, будто «из сердца океана», возникли «в пространстве, без начала, без конца»… В этом событии Вега увидела высокий знак-символ их духовной близости: «Мы очутились под двойной дугой… / Таких ворот я без тебя не знала бы, / А ты в них не вошёл бы без меня».

Муж ушёл из жизни первым. Мария Николаевна познала глубину одиночества, которое «живёт внутри». В стихах появилась тема «конца»: «…и мы распадёмся, – не брызгами золота, / Не ливнем живого огня, / А смертною пылью…». И всё- таки жизнь, творчество, воображение продолжали её манить. На своих болезнях она старалась не сосредоточиваться и могла бы сказать о них, наверное, так, как написала об одном своём поэтическом сне: «Это ещё не зов – намёк / На то, как уходят в небо».

Урну с прахом мужа Мария Николаевна привезла с собой в Россию. Она нашла моряка, который согласился выйти с ней в Балтийское море, и опустила прах в воду, исполнив древний морской обычай.

Мне нравилась тихая, неброская и глубокая лирика Марии Веги, но казались скучными и вынужденными её «политические» поэмы «Свершилась», «Кирилл Радищев» и те стихи, в которых она плакатно декламировала свою любовь к революции, Ленинграду, Ленину:

«Он (Ленин – И. П.) говорит (и будто явью

Становится подспудный сон)

О свергнутом самодержавье,

О том, как жизнь куёт закон

Для всех рабов и лбов забритых,

Для всех трудящихся земли, —

Как новый мир освободит их

От ига, что они несли…»

(«Свершилась»)

«В таком же октябре, быть может

Знал Ленин, по лесу бродя,

Что верные пути найдя,

Краеугольный камень вложит

В высокий будущего Дом.

И в яркой зрелости осенней

Его прозрачный вещий гений

В мир пробивался родником».

(«Стеклянный колодец»)

Конечно, этих стихов мне не читала на память Мария Николаевна. О них мы и не говорили во время наших, не столь уж многочисленных встреч. Я цитирую их по сборнику «Самоцветы», подаренному мне автором. Название сборнику дало одноименное стихотворение, в котором самоцветами Вега назвала города Стамбул, Париж, Москву, что «красна своим Кремлём, исполин-рубин на сердце ночи», и Ленинград, о котором написала: «Гением был создан город мой, / И второй пришёл на землю Гений… Петербург обнялся с Ленинградом». Это была плата. Плата рифмованной монетой. Плата за право вернуться в вымечтанное отечество. Ей нужно было демонстрировать политическую лояльность, чтобы ей дали возможность любить русское разнотравье, русских «коноплянок, стрижей, овсянок», «купола бревенчатых церквей», ржаной («с никогда не забытым вкусом») хлеб, набухшие дождём русские небеса:

«Дай почувствовать твой дождь и сырость,

Грусть твоих курящихся болот,

Дай погладить гриб, что за ночь вырос,

И цветок, что к вечеру умрёт».

(«Мать»)

В 1960-70-е годы в какой-то мере Мария Вега познала тот мучительный компромисс, на который приходилось советским писателям идти с авторитарной властью, чтобы работать и жить. Она была нужна советской власти (сначала на чужбине, а потом и на родине) в чуждой ей политической игре двух миров, «словом своим рассеивая ложь и клевету, распространяемую врагами Советского Союза», как со всей определённостью писал об этой её миссии в уже упоминавшемся выше тексте Михаил Дудин. Отдавала ли себе в этом отчёт Мария Вега? Или, искренне любя Россию своих юношеских воспоминаний и русских классических книг, считала любой компромисс ничтожным в сравнении с правом расстаться с чужбиной и навсегда обрести Родину? Или сознательно гнала от себя такие мысли прочь?

Не знаю, не знаю… Знаю только, что была она абсолютно искренна, когда говорила мне, что страдала, ощущая за рубежом презрение иностранцев к русским, что всегда чувствовала себя там, в любых краях, чужой (как бы ни владела хорошо иностранными языками). Её не пугали и не отвращали бытовые трудности и неурядицы в Советском Союзе. Она лишь подтрунивала «над Джульеттами», которые порой из-за нищеты могли унести её масло из общего холодильника, стоявшего в коридоре Дома ветеранов сцены. Она говорила: «Я рада, что вернулась домой. Разве хвосты в лавках – главное?». Она рассказывала, что много энергии отдаёт подготовке к печати – почти без помощников – журнала ДВС, но самого журнала не показывала, считая его изданием несерьёзным. Её всерьёз беспокоило только то, что так долго лежит в издательстве и всё не выходит в свет, хоть давно подписан к печати, новый сборник её стихов «Ночной корабль». Вообще она чрезвычайно внимательно относилась к своей работе со словом. В подаренном мне экземпляре сборника «Самоцветы», где 126 страниц текста, Вега сделала от руки чёрной ручкой десяток исправлений, а вставки напечатала на машинке и аккуратно вклеила.

Мария Николаевна тянулась к людям. Она была добра. Живя очень скромно, любила делать подарки. Дарила друзьям свои живописные работы и сборники стихов. Меня же она