Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

они плачут». А дети меня всегда любили, и я их любил. А теперь их нет. Я пожертвовал всем, чем может пожертвовать человек, ради своей одержимости и честолюбия – семьёй, дочерью, любовью, домом. Я достиг многого – поставил памятник себе. Ну и что мне теперь с ним делать? И самое страшное – я ничего не хочу. Я смертельно устал. От любви, с которой не смог совладать, от работы, которая не дала мне ничего, кроме абстрактного авторитета, от женщин, от библиотек.

Мы – дети 80-х годов. Перед нами был взлёт, который посеял в нас надежды, коим не суждено было оправдаться. После нас будет ещё более мощный взлёт (рубеж веков для России всегда эпоха перемен и потрясений). Но нас это уже не затронет.

Л. Д.

Материал Ирины Панченко «Л. К. Долгополов. Созидание души.

Из писем 1973–1982 гг.» опубликован в журнале «Collegium» (2000, № 1 (9), С. 222–234).

«Разлуки грусть». Встречи с Марией Вегой

Когда подруга продиктовала мне этот ленинградский адрес – Петровский проезд, 13, она ничего не сказала о том, как выглядит Дом. Я ехала из центра так долго, что Дом показался мне стоящим на окраине города. Он оказался мрачным и величественным. Большое могучее серое здание с высокими окнами и колоннами органично вписывалось в прилегающий к нему парк. Дом был выстроен в XIX веке как приют для престарелых актёров. Его основала знаменитая актриса Мария Гавриловна Савина.

Когда попадаешь в Дом ветеранов сцены, охватывает такое чувство, словно ты оказался в музее. Прохаживаясь по длинным широким коридорам, оглядывая просторную гостиную, повсюду видишь прекрасную старинную мебель красного дерева, поражающую мрачноватой тяжеловесностью и монументальностью. Каждый комод, шкаф или шифоньер взывает к вниманию, к разглядыванию его деревянной резьбы, карнизов, фризов и колонок разных ордеров. Здесь, наверное, можно было бы изучать историю русской мебели. В стеклянных витринах выставлены воздушные пачки балерин, розовые пуанты, фотографии знаменитостей и их почётные грамоты. Эти раритеты подарили или завещали Дому переезжавшие в него жить актёры. Говорят, что именно в этом доме известный в свое время художник Лактионов писал с натуры свою знаменитую в 1950-е годы парадную картину «Счастливая старость»: на фоне прекрасного старинного

интерьера расположилась большая группа розовощёких, хорошо одетых пожилых людей, преимущественно моложавых старушек. Тщательно выписанные лица обаятельны и благостны, разве что на одном-единственном женском лице тоскуют обращённые внутрь себя глаза с покрасневшыми веками. Эти глаза недавно плакали. А в центре композиции стоит, выгнув стан, молодая девица, которая на вытянутых руках держит огромное блюдо с дивными фруктами. Влажно блестят бока яблок, свисают с блюда грозди прозрачного винограда…

В просторном вестибюле Дома ветеранов стоял большой стол. Никаких вахтёров, никаких допросов гостям. Когда я вошла, первое, что увидела, это две большие чёрно-белые фотографии в траурных рамках, стоявшие на столе и обращённые прямо к входной двери. Мелькнула на лестнице озабоченная медсестра с железной коробкой стерилизованных инструментов. В ноздри ударил сильный запах лекарств, смешанный с хорошо знакомым запахом дешёвой советской столовки.

Марию Николаевну Ланг (в девичестве Волынцеву), к которой ехала в гости, я разыскала на втором этаже Дома, в отдельной маленькой комнатке с высоким потолком. Сквозь большое окно виднелись пышно разросшиеся деревья. При входе была крохотная выгородка для хозяйственных нужд, где стояло несколько банок, пакетов, чайник. Была ещё вешалка. Почти всё остальное пространство комнаты занимала узкая тахта, журнальный столик и небольшой комод. Между комодом и столиком боком можно было пройти к окну. На комоде – фотография мужчины, рядом – прекрасный натюрморт маслом – цветы в вазе. Книги и стопка бумаг лежали и на подоконнике.

Когда высокая статная хозяйка поставила принесённые мной цветы в банку с водой, мы присели на тахту и разговорились. Быстро возникла обоюдная симпатия. После первого визита я стала ей звонить, навещать её, и вскоре мы подружились. Ведь когда в феврале 1979 года я уезжала из Киева на четырёхмесячную научно-преподавательскую стажировку на филологический факультет Ленинградского университета, меня попросили навещать одинокую Марию Николаевну её подруги – киевлянка, литературовед Элеонора Соловей-Гончарик, и москвичка, поэтесса Светлана Соложенкина, которые были одновременно и моими подругами.

Мария Николаевна впечатляла красотой и элегантностью. Она была дамой с большим чувством достоинства. С шармом. О таких с уважением говорят: «Она несёт себя». Её лицо с гладкой кожей почти не выдавало возраста (ей шёл восемьдесят первый год). Её молодил светлый парик, узкая юбка, каблуки и кофточка, явно привезённые из заграницы, откуда ей четыре года назад, после неоднократных просьб, только после смерти мужа Михаила Ланга, дозволено было вернуться на родину. Об этом событии в предисловии к поэтическому сборнику Марии Веги (псевдоним Ланг) «Самоцветы», который вышел в Москве в 1978 году, известный в ту пору советский поэт Михаил Дудин «трогательно» писал: «В 1975 году она вернулась уже навсегда – пусть на склоне лет, но как прекрасен такой закат!..На Родине она быстро приобрела друзей, помогавших ей вплотную соприкоснуться с жизнью народа, с его достижениями, с тем Новым Человеком, которого она уже давно горячо любила… В довершение счастья, Родина дала ей право поселиться в Доме ветеранов сцены, основанном её крёстной матерью, великой русской актрисой М. Г. Савиной».

Мария Николаевна провела меня по Дому, показала его достопримечательности. Она рассказала мне, что в этом красивом Доме часто умирают. Иногда на столе в вестибюле стоит сразу по три-четыре фотографии в траурных рамах. Дежурная шутка старых актёров перед сном: «Расходитесь по своим гробам!»

Но вот чудо человеческого жизнелюбия: немолодые морщинистые актрисы, бывшие ослепительные красавицы, которых мы встречали в коридорах Дома, были принаряжены, тщательно накрашены и завиты. Они поводили шалями на своих худеньких плечах и бросали кокетливые взгляды в сторону редких мужчин, там проживающих. И всё же, видеть это было больно. Какое это беспредельно грустное зрелище, когда в одной точке пространства собрано много людей, у которых нет будущего.

Интеллектуалка, умница, человек с безукоризненной памятью, которая легко удерживала в памяти несколько иностранных языков, множество своих и чужих стихов и целых поэм (любила читать по памяти и читала замечательно), Мария Николаевна, литератор и художник, не могла не задумываться над быстротечностью, необратимостью времени: «Скажи мне, ночь, скажи мне, лес / Куда вчерашний день исчез? Он был так жив и ощутим, / Но что же, что случилось с ним?.. / И нет страшнее для меня / Скоропостижной смерти дня». Мария Вега не сгибалась под ношей лет, жила без оглядки на возраст, с молодой жадностью к