Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

в 2004 году в институте мировой литературы им. М. Горького (ИМ/1И) состоялась шестая научная Международная конференция, посвящённая творчеству Платонова, темой которой в тот раз был только один роман писателя «Чевенгур» (Контексты изучения и понимания)».

Прежде всего, Дине понадобилось силы, чтобы вложить их в упорядочение творческой библиографии писателя. Первая и наиболее полная библиография его трудов в границах до 1968 года вышла в Воронеже и была составлена Н. М. Митраковой. Диссертация Таран содержит ещё свыше 100 (!) неизвестных к тому времени и упущенных наименований, а также даёт несколько поправок к работе Митраковой, исправляя некоторые неточности и ошибки, допущенные в этом издании.

Дина замечает огрехи и в «Путеводителе ЦГАЛИ (сейчас РГАЛИ)», где, например, воспоминания Алексея Платонова о Неверове ошибочно приписали Андрею Платонову.

Она атрибутировала притчу Андрея Платонова «Ерик», опубликованную в 1921 году в газете «Красная деревня» и подписанную одной буквой П. Дине удалось разыскать, благодаря РГАЛИ, «Краткое изложение» Платоновым темы своего киносценария «Семья Иванова». Ещё многое, очень многое на карте платоноведения требовало проверки, уточнения. Динины самоотверженные усилия помогали уменьшать количество белых пятен на этой карте, очерчивать масштабы творчества писателя. Её усилия не пропали даром. Много позже, в конце 1990-х годов, появились книги и мемуарные сборники, продолжающие и дополняющие сделанное Диной.

Ведь Дина сумела впервые в Советском Союзе выступить как составитель каталога произведений Платонова (с 1936 по 1972 гг.), изданных за рубежом, куда вошёл и список работ о писателе иностранных авторов. Из этого каталога явствовало, что повесть «Котлован» к тому времени увидела свет в Польше, а повесть «Джан» уже была известна читателям Канады, Польши и Чехословакии. И это тогда, когда в своём отечестве эти произведения ещё изданы не были.

Широта темы диссертации заставила Дину коснуться (именно коснуться) многих великих проблем, которые поднимал в своём творчестве Платонов: народ и народное сознание; Октябрьская революция в России в аспекте «нарождения» нового послереволюционного сознания; поиски смысла жизни, истины; пути борьбы с людским страданием, попранной старостью; память как антипод беспамятства, залог бессмертия; любовь ко всему миру и в мире: природе, матери, ребёнку, животному, техническому изобретению и инструменту… Только пытливый, честный, бесстрашный исследовательский творческий ум, которым обладал Платонов, мог выбирать и предлагать себе и своим читателям такие трудные пути познания, такой мучительный путь нравственного противостояния. Однако здесь, в этом выборе писателя, надо искать секрет его стойкости. Платонова после 1931 года почти перестают печатать, однако он продолжает писать, он выдержал «давление времени». В 1936 он пользовался псевдонимами Ф. Человеков, А. Фирсов и др.

Дине, в традициях 1970-х, нужно было создать классификацию основных героев Платонова. Наряду с героем времени, отвечавшему «идеалу коммунистического человека», Дина увидела и отметила персонажей, открытых именно этим писателем: «задумавшийся», «сокровенный человек», «человек-мастер», «нормализованный работник», «усомнившийся»…

Одной из своих задач, которую поставила перед собой соискательница кандидатского звания Д. Я. Таран, был поиск ответа на вопрос, почему Платонов – талантливый писатель пролетарского происхождения, органически связанный с революцией, – был отторгнут, отчуждён от официальной литературной жизни? Конечно, этот вопрос Дина не формулировала так прямо, эта задача была у неё, по необходимости, закамуфлирована, но вычитать её можно. И ответ Дины в её работе найти тоже можно. Мне стало это понятно, когда я листала и делала выписки из диссертации Таран ручкой (ксерокс не работал) в библиотеке Киевского педагогического университета, где её диссертация хранится и ныне.

Прежде всего, Платонов не умел и не хотел лгать. Он страстно верил в коммунистический идеал, но не боялся написать о своих сомнениях. Конформизм был ему органически чужд.

Все платоновские несчастья Дина не спешила отнести и за счёт писательской зависти коллег и их стукачества, хотя зловещую роль, которую сыграли статьи-доносы В. Ермилова и А. Гуревича, раскрыла. Дина объясняет, что ситуация была сложнее. Нужно искать вину в драконовской эпохе, которая насильственно лишала творцов свободы творчества, отрицала всякую индивидуальность, особенно такую неповторимояркую, как платоновскую. В русской литературе были Лесков и Ремизов. Их речи, их языку никто не мог подражать также, как невозможно подражать неповторимому языку («прекрасному косноязычию») и образно-символической системе Платонова. Рапповцы, а потом и соцреалисты яростно отрицали в годы расцвета таланта писателя платоновскую поэтику, его способ виденья, неразрывный с его писательской сущностью.

Не случайно двадцатидвухлетний делегат Андрей Платонов с решающим голосом на Первом Всероссийском съезде пролетарских писателей ещё в 1922 году дал следующий ответ на один из вопросов анкеты: «Каким литературным направлениям сочувствуете или принадлежите? – Никаким, имею своё».

Стилевое своеобразие прозы Платонова Дина увидела в часто неожиданном и свободном синтезе в произведениях писателя мифо-фольклорных средств с литературными напластованиями.

Например, Серёге Чепцову из беллетризованного анекдота «Цыганский мерин» понадобился необыкновенный конь, чтоб на нём объехать вокруг света «для обнаружения истины». Этот сказочный конь перекликается с умным настоящим конём Пролетарская Сила из романа «Чевенгур».

В «Котловане» среди реалистических персонажей повести появляется фольклорный персонаж Медведь в роли колхозного кузнеца, который рассуждает о трудностях в преодолении «дикости» сознания крестьянства, сложности работы с таким крестьянством. Тема раскулачивания кулака как класса в этом романе также решается в непростых условных формах: через символику плота, на котором всех кулаков отправляют в океан. Болезненность для мужика отказа от собственности изображается в сцене самоположения его в гроб и т. д.

К приёму литературных напластований относится в романе «Чевенгур» кампания, задуманная Игнатием Мошонкиным, – переименование всех граждан, которых не удовлетворяет своё прозвище, на новое, «имея ввиду необходимость подобия новому имени». Мошонкин задумал эту компанию «в целях самосовершенствования всех граждан». По регистру переименования прошли двое граждан: Степан Чечер стал Христофором Колумбом, а колодезник Пётр Грудин – Францем Мерингом. «Раз назвались, делайте что-нибудь выдающееся», – говорил им Мошонкин.

Сам же предволисполкома Игнатий Мошонкин переименовался в Фёдора Достоевского. Он «мучается» над смыслом жизни, «не давая семье спать по ночам». Сороковые сутки, как сообщает автор, сидит этот второй «Фёдор Достоевский без сна, в самозабвенной задумчивости», и в мечтах «избран при социализме установить смысл советской жизни». (Эта цитата – и далеко не единственная – взята Диной из авторской рукописи Платонова в архиве М. А. Платоновой, что ценно, ибо «Чевенгур», подобно некоторым русским классическим текстам XIX–XX вв., при жизни автора не только не был издан, но и не был дописан в задуманном автором виде и только недавно текстологи приступили к работе над вариантами и вставками в авторской рукописи).

В образе «нового Достоевского» у Платонова отчётливо ощущается пародийность, но его ирония относится не к писателю, а к персонажу. К Достоевскому Платонов испытывал уважение и сочувствие за его мучительные