Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

Этот вопрос о построении батареи на мысе Крюсерорт наделал немало шуму, возбудил множество интриг, многочисленную переписку с Петербургом, почему-то обидел сухопутных начальников, послужил к обвинению адмирала в различных стремлениях, а потому я должен остановиться на нем.

Спрашивается, какой смысл был противиться адмиралу, если постройка составляла действительную необходимость? Разве он не принимал всех мер, которые служили к наилучшему достижению цели? Разве он бездействовал и ни о чем не заботился? Вся суть была лишь в том, что он преследовал верную цель, а хулители его — гадательную. Мы увидим, что всякий раз, когда он предлагал или приказывал им произвести атаку, то они же отказывались или действовали плохо и неумело. Предполагали, что адмирал упрямствовал только потому, что не хотел допустить вмешательства других ведомств в свои дела. Ни высокие качества его, хорошо известные всем, ни образование, ни патриотизм не могли бы допустить такой пошлости в столь критический момент. Как часто вообще люди не серьезные, мало нравственные и доверчивые объясняют себе поступки начальствующих лиц в превратную сторону! То, что следовало в данном случае превозносить, они хулили. Какую же роль играл, наконец, адмирал Чичагов? Императрица дала ему власть главнокомандующего — независимого вполне, разумеется, ответственного пред Нею, Россией и историей. Мы видели, насколько пагубно влияла на флот протекционная система иностранцев и до какого непозволительного нахальства доходили уже подчиненные адмирала, представляя в Петербург свои планы и навязывая целые инструкции. Кто только не распоряжался в Петербурге и не сбивал с толку наши власти? Разве мог допустить адмирал, чтобы им играли эти господа по своему усмотрению. Не заслуживал ли бы он гораздо сильнейшего обвинения, если позволил бы всем посягать на его власть? Неприятель, загнанный в ловушку, откуда он никак не мог выйти целым, что, конечно, понимали решительно все, сделался предметом раздора и зависти между начальниками. Каждый хотел славу приписать себе и сделаться главным виновником победы. Адмирал Чичагов выждал, какое последует повеление Императрицы, кого Она назначит главнокомандующим, и когда все распоряжения были поручены ему, а план был так составлен, что на флот возлагались главные действия, он вступил в исправление своей должности с твердым намерением прекратить вмешательства прочих лиц. Граф Салтыков должен был лишь содействовать флоту, но не мог им распоряжаться. Принц Нассау обязан был только согласиться в действиях с адмиралом Чичаговым. В действительности же оба не желали ограничиться предписанными им ролями, дабы не предоставить всю славу адмиралу. Вследствие этого адмирал-главнокомандующий принужден был давать им вообще отпор.

Вопрос о батарее на Крюсерорте возник по представлению капитана Тревенена, мечтавшего руководить флотом и теперь без сомнения одержать победу в Выборгском заливе; граф Салтыков, сердитый, что ему не придется участвовать в решительном бою, обрадовался мысли построить батарею, которой можно приписать и громадное воображаемое влияние на исход сражения; сухопутные войска, расставленные по границе и по ничтожным батареям на флангах, горели желанием также воспользоваться славой, и ни к чему нельзя было лучше придраться, как к занятию Крюсерортского мыса; принц Нассау, полагавший, что его мнение пользуется большим авторитетом, также поспешил вмешаться в дело. Словом, все желали поделить славу и главное — вырвать ее из рук адмирала, который, не относясь к вопросу столь страстно и действуя обдуманно, давно еще оценил, какое ничтожное влияние может произвести на ход блокады эта батарея. Но адмирал, как только получил Высочайшее повеление о постройке батареи, отнесся к своей обязанности более, чем добросовестно, он отправил артиллериста проверить, насколько были правильны заключения его опытного глаза. Офицер донес, что батарею поставить неудобно, по случаю нахождения ее под выстрелами неприятеля. Легкомысленные люди поняли это иначе, будто адмирал считает неудобным построить батарею только потому, что место находится под выстрелами неприятеля. А разве можно прогонять неприятеля и не быть под его выстрелами! — восклицали они. Естественно, адмирал говорил о другом, он утверждал, что пока неприятель занимает проход, батарее нельзя удержаться под выстрелами четырех фрегатов и могущих подойти на помощь еще других со стороны залива. Бросить орудия понапрасну на мысе не было цели, а их требовали от адмирала, за неимением больших пушек у графа Салтыкова. Убедившись еще, что расстояние от батареи до цели не соответствует дальности полета снарядов, адмирал решил окончательно покончить с бессмысленным вопросом этим и наотрез отказал в выдаче орудий, а затем испросил на то и Высочайшее разрешение.

Все критикующие остались недовольны твердостью действий главнокомандующего и объяснили их упрямством и нежеланием допустить вмешательство других ведомств в дела. Я не могу считать тех, которые настаивали на постройке батареи, за лучших тактиков и стратегов, потому что они не могли быть знакомы с морским делом. Артиллерийские сухопутные офицеры и инженеры, осматривавшие мыс и бравшиеся построить батарею с условием, что выстрелы будут касаться и противоположной стороны фарватера, отваживались на дело не своих рук. Морской артиллерист владел большими орудиями и умел из них стрелять, а не сухопутный, поэтому его словам и должны были придать большую веру. Говорили также, что стоило приказать контрадмиралу Повалишину двинуться вперед, и знаменитая батарея на Крюсерорте оказалась бы вне выстрелов. Читатель видел, что это приказание было послано адмиралом, но посмотрим теперь, как его исполнили, и в особенности энергичный капитан Тревенен, кричавший, будто он с радостью берется идти передовым.

13 июня контр-адмирал Повалишин донес о результате совещания его с капитанами. Он объявил, что не видит никакой возможности сбить эти корабли, узкость прохода не дозволяет их атаковать всей линией, а подходя поодиночке, им давалось громадное преимущество. Адмирал тогда предложил ему, по крайней мере, стараться их беспокоить канонерскими шлюпками, которые можно поставить позади банок, и если огонь их будет действителен, то приблизить два корабля для одновременной стрельбы.

Около полудня фрегат “Мстиславец” дал знать сигналами о происшествии. Посланное к нему легкое судно привезло донесение, что баркас, шедший с 19 служителями для снятия с стоящего на мели “Хвата” якорей, был атакован четырьмя неприятельскими лодками и взят в плен.

14 июня один из четырех шведских кораблей, стоящих против отряда контр-адмирала Повалишина, снялся с якоря и пошел к своему флоту, а за ним вскоре последовал и другой; но так как наша эскадра начала тотчас распускать паруса, оба корабля, оставшиеся на месте, легли на шпринг, а другие два немедленно вернулись занять свои места.

Со времени прибытия нашего в эти воды постоянно дули более или менее сильные западные и юго-западные ветры, и часто они подвергали наши корабли опасности, потому что якоря не выдерживали, и